Детский журнал Костер



Июль 2012




СВЕЖИЙ НОМЕР


Дело не в возрасте. Ученик Моцарта
ДОН ИВАНОВИЧ. Сказка про реку Дон
Лучше, ПОТОМУ что легче. Мнения детей об электронных учебниках


ИЮЛЬ 2012 г.
Июль 2012 года

Новые имена. Премьера книги

Патрис, или паутина. Ольга Зайцева. 2012 - год русского языка во Франции и французского языка в России

СЕМЕЙНЫХ НЕДОРАЗУМЕНИЙ

Открыв глаза, я увидела, что уже утро. Солнце давно встало, а я все еще валяюсь в постели, но тут я вспомнила, что у меня каникулы! Мне даже показалось, что я дома, и сейчас солнце заползет за трубу на крыше, и я увижу наш старый, знакомый до последнего кирпича двор, а напротив — стену желтого дома с облезлой известкой, с тускло поблескивающими окнами в облупленных рамах и черными трубами на крыше. Бабушка могла по солнцу определить время и утром, когда тень падала наискосок стены, говорила: «Сейчас уже 8.20 — поторопись!»

Я еще полежала в постели, предаваясь воспоминаниями о бабушкиных булочках с корицей, которые она печет по воскресеньям, и восхитительном запахе свежего теста и кофе, наполняющем всю квартиру.

На карниз плюхнулся голубь с белой головой и переливающейся зеленым и фиолетовым грудкой и стал вглядываться в комнату любопытным красным глазом. Завернувшись в плед, я сползла с дивана и прижалась носом к стеклу — голубь от ужаса свалился вниз.

К моему удивлению, на улице было серо и дождливо, а солнце — это был какой-то «глюк» моего воображения. Я стала разглядывать вид из окна. Вид был так себе. Взгляд скользил по безлюдной площади с вычурными старинными фонарями, где на мокрой плиточной мостовой неоновыми цветами — ярко-голубым и красным — в лужах подмигивала вывеска кафе. По площади какая-то серая шляпа (а сверху была видна только шляпа) за поводок тащила упирающегося пса охотничьей породы. Пес старался задрать ногу на каждый фонарь, но «шляпа» его дергала, и пес все время промахивался. Они, наверное, оба ненавидели друг друга! Прямо в окно, с карниза старого театра, заглядывала статуя, пятнисто загаженная птицами. Я уставилась на искаженное гримасой, страдальческое лицо статуи с открытым ртом, в темноте которого что-то шевелилось. Казалось, она, еле ворочая языком, пытается что-то сказать. От страха у меня даже волосы на голове зашевелились, но тут рот статуи выплюнул… воробья.

«Пытичка!» — фыркнула я.

Не вылезая из пледа, который волочился за мной по полу, я на цыпочках подошла к приоткрытой двери, ведущей в соседнюю комнату, и заглянула внутрь, там было тихо — мама так и не вернулась. Хотя по мертвой тишине в квартире я и так могла бы об этом догадаться! И сразу стало скучно и тоскливо.



В эту историю мама ввязалась из-за Алисы, ее подруги по институту. Алиса уже давно здесь жила, и, наверное, ей было одиноко, поэтому она через Интернет познакомила маму с Гастоном. Он был разведен и работал программистом в какой-то крутой фирме. Через полгода переписки Гастон пригласил маму в гости. На семейном совете решили, что мы с мамой съездим к нему на весенние каникулы. Мне совсем не хотелось ехать, потому что я не люблю эту Алису, да и бабушка сердилась.

Но мама была непреклонна и холодно сказала: «Всё! Я так решила! Хочу, чтобы Гастон и с тобой познакомился!»

— Может, лучше я останусь дома и буду котом в мешке? — вяло предложила я, пытаясь внести «юмор», в разгорающийся скандал. Но мама только еще больше разозлилась.

— Запомни — теперь я никому не позволю испортить мне жизнь! — но, говоря это, она почему-то смотрела вовсе не на меня, а на бабушку, которая молча поджала губы и при этом как-то сгорбилась и вдруг сразу стала такой маленькой и старенькой.

Мама, бабушка и дочка

Я подумала, что не будь меня, мама уже давно бы «улетела» из нашей серой и бессобытийной жизни, не переживая — что со мной и как! Вот у Алисы никого нет, и она свободна как птица! Правда, я бы не сказала, что она где-то «парит»! Все ее мысли какие-то мелочные, все о деньгах и деньгах!



Бабушка пошла провожать нас к метро. Всю дорогу она беспрерывно давала нам какие-то «маложизненные» советы, потом вдруг затихла, а перед эскалатором неожиданно расплакалась. Мы тоже расстроились и не смогли расстаться, поэтому все вместе спустились к поезду. Обнявшись, мы втроем стояли на эскалаторе. На платформе — опять прощание, слезы, и вот уже поезд стремительно набирает скорость, но бабушка успевает немного пробежать за ним, крича: «Девочки, дорогие, берегите себя!», и мы еще несколько секунд видим ее сморщенное от слез лицо… Кошмар! Отвернувшись друг от друга, мы с мамой смотрим в разные стороны. И обе думаем о том, как бабушка медленно бредет в опустевшую квартиру. Хорошее начало поездки! Потом была обычная суета не очень опытных путешественников, но ком в горле так и стоял.

Когда самолет приземлился и долго разруливал по летному полю, мое внимание привлекли рыжие кролики. При приближении нашего гигантского лайнера они, сверкая белыми попками, резво юркали в норы, которыми была изрыта вся полоса отчуждения — и мне стало легче.



В аэропорту нас встречал Гастон. Он оказался более старым и мятым, нежели на фотографии, и уж не знаю, какими мы ему показались. Но мы трое дружно заулыбались, потом трижды перецеловались, потом запихались в его малогабаритный автомобиль и поехали в город. Гастон немного говорил по-русски, мама — по-французски, и они кое-как проболтали всю дорогу. Я же сидела сзади, предоставленная сама себе, радуясь, что все от меня отвязались, и хмуро смотрела в окно на унылые щиты автобана и изредка мелькающий за ними скучный пригород с аккуратными домами и куда-то бредущих в утренней дымке людей. Мы то и дело тормозили под железными арками и оплачивали дорогу. «Очень дорого!» — все время восклицал Гастон. И это «очень дорого!» стало постоянным рефреном нашей поездки!

Мадам Горгон

Но это было не главное! Меня убивало то, что мама вдруг стала чужой и какой-то противной, много фальшиво смеялась, а уж когда они встречались вместе с Алисой и ее новым «другом» — суетливым Жаком, они становились супергадкими! На их лицах сразу застывали улыбки с тонко растянутыми губами и глазами-щелками. Поэтому я и не захотела поехать с ними в Нормандию на уик-энд, и осталась скучать здесь, в квартире Гастона.



По требованию мамы и в кармане моей куртки, и на внутренней стороне кожаного браслета были вклеены карточки с моей фамилией, телефоном и адресом, прямо как на ошейнике у соседской дворняги Долли, склонной к побегам. Правда у Долли еще было написано, что «нашедшему эту собаку будет выплачено вознаграждение!». Про меня почему-то такое не написали. Ковыряя вилкой безвкусные хлопья в тарелке, я стала думать, что неплохо поинтересоваться, какое вознаграждение мамочка предложит за меня в случае пропажи.

Выходить из квартиры мне было запрещено, но мама вернется! Некоторое препятствие существовало в виде соседки со второго этажа, как я ее прозвала, «мадам Горгон». В первый день нашего приезда, когда мы вместе с Гастоном поднимались в квартиру по крутой винтовой лестнице, застеленной ковровой дорожкой, она выскочила на площадку и страшно разоралась. Гастон холодно что-то ей сказал, от чего она еще громче завопила, и уже в квартире он объяснил нам, что эта бывшая владелица дома, недавно овдовела и теперь от скуки портит жизнь всем жильцам. Меня же озадачили ее крики: «Франция — для французов!», и мы с мамой почувствовали себя очень неловко и боялись этой мадам как огня.

Падение на лестнице

Я осторожно закрыла дверь и тихо, на цыпочках стала спускаться по лестнице. Когда я уже почти миновала квартиру «мегеры», дверь с треском распахнулась, и на площадку выскочила растрепанная, в засаленном клетчатом фартуке мадам Горгон.

Что она постоянно стоит под дверью? Непонятно!

Она истошно заорала какие-то гадости мне в спину каркающим голосом, переходящим в визг, и я от ужаса оступилась и целый «виток» лестницы проехалась задницей по ковровой дорожке. Фу! Слава Богу — без травм, а еще, к счастью, я ни слова не поняла из ее воплей! Пожалуй, это достоинство уроков французского языка Анжелы Петровны, а то было бы еще противнее. В темноте я нащупала кнопку на двери (я даже свет на лестнице включить из-за мадам побоялась!) и вылетела на улицу.

Сердце скакало в груди, и я стала думать о моей подруге Кире — от перелома ноги меня спасли ее классные башмаки!

Месяц назад мы встретились с Кирой в гардеробе. Она задумчиво достала из пакета свои потрясающие американские башмаки — предмет моей зависти. На огромной платформе, из настоящей свиной кожи, со шнуровкой по икре и кучей заклепок и ремешков.

«На, вот! — со вздохом сказала она. — Носи, пока не сдохнут!»

«А ты?» — я даже попятилась от неожиданности.

Кира

«А я в субботу улетаю в Израиль. На-совсем!» — тихо сказала она.

Вот это была новость! Я от удивления открыла рот и вдруг брякнула: «А кто у вас евреи?»

Кира захихикала и сказала: «Муж мамы — Борис Аркадьевич! В Хайфе живет его сестра, а главное, старенькая мама….!» — а потом уже грустно, глядя мимо меня в окно на школьный двор: «Я там буду учиться, мне уже и колледж подыскали, и учителя по ивриту. А маме пока работу по специальности не нашли, и она будет сидеть дома с Ритусей».

Бабушка, как только увидела башмаки, сразу застонала: «С точки зрения ортопедии…!» Но мне было плевать на ортопедию, я бы их и под подушку на ночь положила бы — так они мне нравились!

Я подумала о Кире — ей ТАМ тоже нелегко…



Тоже мне, юг! Низкие, сырые тучи заползли в улицы, моросит дождь, а я одна посреди этого унылого, чужого мира. Все жители в пятницу ринулись из города на природу и забили все дороги. Так, наверное, и стоят в пробках! В воскресенье даже магазины в этом районе закрыты. Только двери продуктовой лавки на углу нашей улицы были распахнуты, и около лотков с овощами и фруктами, выставленными наружу, хлопотала старая вьетнамка. Я засмотрелась на личи — такие розовые плоды, похожие на маленьких ежей с ободранными иголками, и зацепилась башмаком за ящик с мандаринами, и они, сверкая рыжими боками, посыпались на тротуар. В общем — внесла яркую ноту в жизнь улицы!

Вьетнамка заохала и залопотала, и мне захотелось немедленно бежать, но я же «порядочный» ребенок! И я кинулась подбирать мандарины с тротуара. Ужас! Хорошо, что я опять не понимала ни слова из словесного потока, вырывающегося лавой из ее сморщенного рта с одним торчащим желтым зубом! А еще говорят о пользе образования — да оно, это образование, только печаль утраивает!

Пришлось мне купить килограммовый пакет личи, хотя здесь они стоили в два раза дороже, чем в том задрипанном универсаме, показанном нам Алисой в целях «экономии», где продают продукты с заканчивающимся сроком реализации. В этот универсам ломились только одни афроамериканцы и арабы, ну, и мы с мамой, естественно!

Алиса и вьетнамка

Я быстро шла по улице и косила глазом на своего «двойника» — девочку, бегущую в зеркальных витринах магазинов, и даже себе нравилась! Город вымер, лишь группка японских туристов стояла на тротуаре, толпой разглядывая большую развернутую карту, рвущуюся улететь на свободу.

Гастон

За следующим поворотом я увидела, как из окна второго этажа вывешивается рыжая девица и, давясь от смеха, руководит парковкой небольшого красного автомобильчика, за рулем которого сидел явный идиот. Он сначала влепился в впереди стоящую машину, а потом резко сдал назад и врезался в стоящую сзади. После каждого удара из машины высовывалась лохматая голова парня-водителя, и такая же лохматая, любопытствующая голова пса. Пес сопровождал сложные манипуляции радостным лаем и пламенным «поцелуем» в нос водителя. И хотя они производили кошмарно много шума, на них никто не орал. Может, потому, что они были такими веселыми и беззаботными. Долго разглядывать их было неудобно, и я проскользнула мимо, жгуче завидуя, что все это не со мной.

Я вспомнила нашего молодого учителя русского языка и литературы Олега Петровича. Он обожал диктовать классу диктанты и при этом всегда ходил от двери к окну. У окна он на несколько секунд застывал и тянул долгое «Э-э-э!», потому что любовался на свой новый красный автомобиль «рено», аккуратно припаркованный на чахлом газоне, у черного входа в столовую. Все напряженно ждали той минуты, когда он на повороте уставится в окно и затянет свое «Э-э-э!», и сразу начинали списывать друг у друга. Но однажды осенью, когда Олег Петрович в очередной раз выглянул в окно, он вдруг посреди диктанта замер и, продиктовав нам: «Черт! черт!», ринулся из класса с громким воем. Мы все повскакали с мест и прилипли к окнам: на газоне лениво перепархивали грязные целлофановые пакеты и виднелись лишь следы от колес. А машину угнали какие-то хулиганы — это мы потом узнали. «Рено» не нашли, Олег Петрович с горя уволился, а мы все равно выглядывали в окно, в надежде, что вдруг там стоит его красная машина…

В универсаме я купила длинный французский батон, пучок лука-порея, помидоры и вонючий сыр с плесенью, который очень любит мама. Я представила, как она издали втягивает носом сырный запах и торопится домой!

Патрис

Когда я подходила к дому, из подъезда, покачиваясь на высоких каблуках, вышла мадам Горгон, наряженная в широкое черное пончо. Ее короткие, крашенные в ядовитый «блондин» космы, были туго перехвачены лентой в пучок на макушке, так, что виднелись отросшие темные корни волос. Это придавало ее прическе вид атомного взрыва. Я срочно вжалась за водосточную трубу. Мадам хищно оглянулась по сторонам и, семеня кривыми ножками, пошла вниз по улице, помахивая продуктовой сумкой. Она очень напоминала ворону, я захихикала и с облегчением помчалась домой.

Когда я открыла дверь, то поняла, что в квартире кто-то есть: громко орал телевизор, который я никогда не включала. Но это была не мама — в проеме двери нарисовался испуганный моим вторжением мальчишка лет десяти, почему-то одетый в мамин халат. Это меня ужасно возмутило! И мы синхронно заорали друг на друга, я — на русском, он — по-французски. Так мы орали несколько минут, а я еще угрожающе на него надвигалась, размахивая длинным батоном. А потом мы оба выдохлись, и мальчишка восхищенно зацокал языком, разглядывая продукты в моей сумке. «Патрис!» — ткнул он себя пальцем в грудь.

Я небрежно фыркнула: «Саша!» — и, отодвинув его с дороги, поволокла сумку на кухню. Патрис потащился следом и сел на табуретку около мойки. Пока я выгружала продукты, он строил гримасы: чудовищно растягивал в стороны указательными пальцами рот, дергал себя за большие уши и всячески кривлялся. И я решила, что передо мной — законченный придурок! Теперь я его разглядела: у него были серые глаза и прикольная стрижка, смахивающая на луковую грядку, попавшую под ураган с градом. Немного поболтав на «птичьем» английском, мы познакомились, и оказалось, что это сын Гастона.

Потом я кое-как сварила суп: рис, картофелина, помидоры, лук-порей — не густо! Но Патрис в горячее овощное варево креативно высыпал мелко нарезанный сыр и пряные травы из железной банки в буфете. Неожиданно получилось вкусно! Мы ели прямо из кастрюли, макая в эту раскаленную кашу куски французского батона. И быстро все умяли. Подобное «свинство» (как сказала бы бабушка) мне очень даже понравилось! Правда, я рассердилась, что Патрис весь сыр, купленный специально для мамы, запихнул в кастрюлю. Но он авторитетно заявил, что этот сыр, если сутки полежит на подоконнике (а в холодильнике он теряет вкус), то начнет… ползать! Ужас!

Потом вдруг позвонила мама. Ее было очень плохо слышно, но все равно, через свист, писк и икоту мобильной связи, до меня донесся ее гневный голос: «Ты где была? Я так волнуюсь!»

Волнуется она! Сама куда-то провалилась, а я, как всегда, виновата! «Я в магазине была! Что я тут, от голода должна помереть? А еще Патрис приехал!»

Мадам Горгон выходит с сумками с продуктами

«Не смей мне грубить! Не смей выходить из дома! И передай трубку Патрису — с ним Гастон хочет поговорить!»

«Папа-а!» — завопил Патрис, но тут же стал строить гримасы и показывать разные неприличные жесты. Я отвернулась, но по тому, как теперь в трубке визжал голос Гастона, а Патрис огрызался, можно сказать, что ситуация «родители — дети» во всем мире одинакова!

Из разговора с родичами мы поняли, что они застряли в Нормандии, где пронесся ураган, нет связи, а из-за тумана закрыты автобаны, и вообще — полный кошмар! И они не знают, когда смогут приехать!

Сидеть дома взаперти вместе с Патрисом мне совсем не улыбалось, хотя, честно говоря, я и была рада, что не одна.

В окно я увидела, как мадам Горгон, нагруженная сумками, приближается к парадной. Я поманила Патриса пальцем и указала на мадам. Патрис радостно взвыл, схватил свой рюкзак и вывалил все его содержимое на ковер, образовав гору вроде муравейника. Он порылся в этой куче и достал маленький пакетик с мерзким, мохнатым пауком. Не живым, конечно, а пластмассовым, но очень противным! Он подло сунул мне эту гадость в руку, и паук мгновенно прилип ко мне. Патрис, не обращая внимания на мой визг, отлепил его от меня, и в воздухе заколыхались длинные липкие нити. Потом он приоткрыл входную дверь и выскользнул на площадку. Я высунулась посмотреть, как он укрепляет паука площадкой ниже, на дверном замке мадам.

Патрис влетел обратно в квартиру, быстро выключил телевизор, и мы, не дыша, приникли к двери. Мадам Горгон, что-то бормоча, уже поднималась по лестнице. Дальше наступила тишина, а потом раздался глухой грохот упавших сумок, визг и кудахтанье мадам. Мы выглянули из двери. На фоне лестничного окна хорошо был виден ее темный силуэт с размахивающими руками, и как она все больше опутывается нитями липкой паутины.

«Сто метров паутины! — гордо прошептал Патрис. — Сейчас она превратится в кокон! Она злая и меня не любит!»

«И меня!» — удовлетворенно вздохнула я.

Паук

«Поехали в парк аттракционов!» — предложил Патрис. Какие аттракционы! У меня осталось около 10 евро, а еще нужно что-нибудь маме купить на ужин, и я честно об этом сказала.

«Нет денег? У тебя нет денег?! — заорал Патрис, противно раздувая ноздри. — Все русские богатые! Ты просто жадина! А чего тогда твоя мать сюда притащилась?»

Мне стало очень обидно! Мы и так здесь все время «худеем» и экономим с мамой на всем, ну, чтобы в музей сходить. Но я с ужасом поймала себя на том, что я впервые плохо подумала о маме! Действительно, зачем мы сюда приехали? И мне захотелось отлупить Патриса, и крикнуть ему что-нибудь очень злое, и я уже открыла рот, но тут меня вдруг парализовала мысль — а ведь этот несносный Патрис может стать моим СВОДНЫМ братом!

Он же, не обращая внимания на мой столбняк, продолжал орать гадости, но теперь уже про своих собственных родителей. Я поняла лишь, что у его мамы есть друг Пьер, который вечно пьян, а еще он возненавидел Кики, белую крысу Патриса. И Патрис уверен, что крысу ударили, пока он торчал в лицее. Когда он вернулся домой, Кики еще была жива, но скоро умерла, ткнувшись мордочкой в его ладонь. Он сбежал от мамаши, но и здесь он отцу не нужен! И Патрис заревел в голос, размазывая кулаками слезы по лицу. Я тоже заплакала, правда, не о его крысе, а из-за обиды и жалости к себе.

Еще до поездки я представляла, как я приду в школу после каникул и так небрежно расскажу, где я была. Как это всегда делает Рита Червякова, которая и сейчас, наверное, отдыхает с родителями в Испании или на Бали. Но я грустно поняла, что мне ничего рассказывать не хочется, хотя мы с мамой и в музей сходили, и по городу погуляли, но как-то безрадостно, без обычного смеха и понимания между нами. Мама все время думала о чем-то своем, и ей было не до меня. Только Лиза мне завидовала, потому что свалилась с гриппом и скучно сидела дома, и когда я ей позвонила, она радостно наговорила мне ядовитых гадостей.

А Патрис, он же просто боится, что мы с мамой непрошеными гостями вторгнемся в его жизнь, и отец отправит его учиться в закрытый лицей. Патрис уже мне заявил, что если это случится, то он сбежит в Индию! Да и нужна ли ему новая дылда-сестрица? Может, и мне куда-нибудь сбежать? Но, пожалуй, кроме как в деревню Колосково, где мы летом снимаем дачу, мне бежать некуда. А что там делать?

Из-за всего этого кошмара мне вдруг страшно захотелось очутиться дома, в нашей прихожей, где знакомо пахнет пылью, новыми обоями, недавно нами наклеенными, и маминой шубой, которая трещит от электрических зарядов и источает тонкий запах озона и духов. Почему нельзя жить, не мучая друг друга, чтобы всем, всем было хорошо и радостно?!

Так мы сидели на подоконнике и рыдали, каждый о своем. Я искоса поглядывала на ревущего рядом неряху Патриса, сморкавшегося в край маминого халата и успевшего за полдня перевернуть весь дом. Бабушка говорит, что людей часто сводит сама судьба. Может, потому и «сводные» братья и сестры? Мне вдруг стало жалко Патриса, и я задумалась — хорошо это или плохо, что он образовался в нашей жизни? Бабушка-то его обязательно полюбит… а я? Не знаю! И я, вздохнув, протянула ему жвачку.



Продолжение повести «Три шага из детства». См. «Костер» № 8, 2010 г.




Ольга Зайцева
Художник Ксения Почтенная, главный художник
Страничка автора Страничка художника





© 2001 - 2020