Детский журнал Костер
РУБРИКИ ЖУРНАЛА «КОСТЕР»

Октябрь 2021 года

Журнал Костер. Октябрь 2021 года

СОДЕРЖАНИЕ номера журнала «Костер»


Шамиль ИДИАТУЛЛИН

Шамиль ИДИАТУЛЛИН

Дорогие читатели! Представляем вам новый фантастический роман Шамиля Идиатуллина «Возвращение “Пионера”». Полностью прочесть его можно в сервисе «Bookmate».

Время действия начала романа — июнь 1985 года. Ребята десяти–тринадцати лет, победившие на различных школьных олимпиадах, отправляются в летний лагерь, а на самом деле — в место, где отберут кандидатов для первого космического полёта на недавно изобретённом, ещё не опробованном человеком летательном аппарате. В итоге те, кто пройдёт испытание, останутся для дальнейшей, довольно сложной подготовки и отправятся в полёт (в нашем отрывке идёт речь как раз о начале этой подготовки). Но, покинув Землю, юные космонавты, неожиданно для всех, попадают не просто в космос, а в будущее — в наш с вами 2021 год.

Возвращение ПИОНЕРА. Обложка книги

Дорогие ребята, в этом тексте, возможно, вам встретятся непонятные технические и научные термины — пусть они вас не пугают. Это повод узнать нечто новое! Ведь герои романа — тоже двенадцатилетние ребята, которым в конце концов удаётся блестяще разобраться и в незнакомой технике, и в сложных научных понятиях.

Возвращение ПИОНЕРА

На живую нитку

Алексей Афанасьевич Кукарев придумал новый способ полётов в космос двенадцать лет назад. Способ позволял практически мгновенно перемещаться по Солнечной системе, выходить за её пределы, достигать других звёздных систем и даже других галактик, игнорируя скорость света и другие фундаментальные условия и ограничения, предусмотренные традиционной физикой. Кукарев опирался на современную физику, которая уже тогда, в начале семидесятых, нащупывала так называемую теорию складок, или струн, дающую непротиворечивые ответы на большинство вопросов мироздания. К концу семидесятых, когда советские учёные математически обосновали существование космических струн, инженер НПО «Энергия» Кукарев уже разработал детальный проект дальнего полёта, использующий эффект этих струн, а также необходимый для этого космический корабль.

На скорую нитку

— Школьные учебники до сих пор учат вас традиционной физике Ньютона с небольшим вкраплением Эйнштейна, — начал Обухов и замолчал, потому что мы переглянулись и засмеялись.

— Мы шестой закончили, у нас физика только год была, — пояснила Инна. — У нас там не Эйнштейн и не космос, а цена деления, сила трения и золотое правило механики. А Олег вообще не изучал ещё. Олег виновато сказал:

— Я на второй год оставался, болел.

Обухов подумал и продолжил другим тоном:

— Небо голубое, трава зелёная, мяч круглый, да? Это видно сразу. А мир большой, его нам видно, как микробу яблоко, в тени которого он лежит. Для микроба яблока вообще не существует. Но мы, в отличие от микроба, мыслим. И наконец оглядываемся и замечаем тень, которая на нас падает. Мы изучаем границы и площадь тени и понимаем, что это и есть наш мир, он круглый и плоский. Потом смотрим выше и дальше, делаем выводы из того, как и когда падает тень, и понимаем, что даже видимый нам участок не плоский, а шарообразный и что есть гораздо большая часть мира, которая этот мир освещает, отбрасывает его тень, позволяет созреть, позволяет появиться. А потом, если повезет, мы понимаем что-то про яблоню, про деревья, про растения, про почву и так далее — даже не видя их. Так развивается наука. Что я упустил?

Мы переглянулись. Инна сказала:

— Яблоко для микроба непроницаемое. Если про складки говорить, то лучше про скомканную тряпку и, например, бактерию.

Я добавил:

— Ни фига микроб не поймёт, пока не надкусит яблоко. Откуда он знает, может, оно гипсовое, как в витрине.

— Молодцы, — сказал Обухов. — Вот у вас в учебнике физики так и написано: не тряпка, а яблоко, непроницаемое и гипсовое, раз внутри примерно такое же, что снаружи.

— Вы про космос сейчас, что ли? — хмуро уточнил Антон.

— Правда укусили? — не удержался я. — Вкусный?

— Главного спроси, — помолчав, предложил Обухов.

И я заткнулся.

Спрашивать Главного о том, что он там откусил, было и страшно, и подло.

Голос Главного пострадал меньше и в основном звучал нормально

Я думал, что привыкну к тому, как он выглядит, но привыкнуть не получалось. Каждый раз вздрагивал, и ребята тоже. Главный вроде на это внимания не обращал — должен был уже привыкнуть. Но, думаю, он и сам вздрагивал, когда смотрел в зеркало. Если смотрел.

Он же был красивый дядька — ну как красивый, симпатичный, спортивный такой и нестарый. А стал кучей человеческих фрагментов, будто наскоро собранных и сляпанных после взрыва.

Главный никогда не снимал мягкой шляпы и тёмных очков, прятал нос и подбородок в широкий лёгкий шарф, носил мешковатый костюм и перчатки и, конечно, не вставал с кресла с большими колёсами. Рассмотреть его лицо и фигуру не удалось бы при всем желании, если бы у кого-нибудь такое желание появилось. Мы и не рассматривали. Но любая нечаянно замеченная особенность — сморщенный розовый лоскут между очками и шарфом, локоть, торчащий не там, где должен, и способность головы то опускаться на уровень груди, то отъезжать далеко за спинку кресла — заставляла зажмуриться и учиться дышать заново. Я этого стыдился и старался на Главного не смотреть. А своего старания стыдился ещё сильнее.

Голос Главного, кстати, пострадал меньше и в основном звучал нормально и даже приятно: низкий такой, мужественный. Сиплый, конечно, но это, может, с самого начала так, курил потому что, или врождённое даже. Но иногда у Главного как будто переклинивало горло, и голос либо пропадал совсем, либо принимался менять тон и высоту, как пластинка, если на ходу перещёлкивать скорость воспроизведения с сорока пяти оборотов в минуту на тридцать три, тут же на семьдесят восемь и обратно. Пластинка звучала смешно. Главный в такие секунды звучал ни разу не смешно. Страшно.

Он это понимал, наверное, поэтому сразу замолкал, уезжал прочь и что-то с собой делал, потому что возвращался не сразу, утомлённый и местами мокрый. Сейчас он не возвращался особенно долго, поэтому Обухов и принялся сам рассказывать про учебник и яблоко.

Продолжил, к счастью, про корабль.

— Самый зоркий и востроухий человек видит и слышит лишь малую часть существующих цветов и звуков, горсточку океана, а всё остальное называет каким-нибудь ультра... — будь то фиолет или звук, а то и просто не подозревает о его существовании. Человек как вид примерно так же воспринимает мир: горсточку даже из того, в чём сидит по уши. Что уж говорить о том, чего он ещё не потрогал.

Материя и вообще пространство-время гладки и непрерывны, лишь пока мы их наблюдаем. Современные физические теории не исключают, что в микро- и макромасштабе пространство-время прерывисто, ступенчато и складчато. Учёные спорят о том, что такое эти складки. О том, состоят ли складки из сверхпустоты, квантового разрыва или тёмной материи. И о том, действительно ли каждая из этих складок тянется на миллионы километров незаметно тонкой и страшно тяжёлой нитью, паутина которых пронизывает всю Вселенную. Но уже понятно, что это не плоская паутина, сияющая на солнышке в углу окна, и не мутно-белый липкий шар, на который можно наткнуться в душном малиннике. Это невидимая, страшно прочная сеть, которая объединяет все стороны света, все силы, от гравитационной и электрической до магнитной и атомной, и все миры — может быть, совершенно дикие и несовместимые с нашими представлениями на одном конце нити и знакомые-родные на другом, нашем конце. Если, конечно, допустить, что у этих нитей есть конец.

— И эти нити… струны даже в антивещество уходят? — недоверчиво спросил Антон.

Мы посмотрели на него с уважением, а Обухов усмехнулся.

— Ну что значит, уходят. Если считать, что эти складки — неотъемлемая часть Вселенной и так называемый антимир — тоже, то складки олжны быть и в антимире, и где-то должен быть переход складки нашего мира в антискладку.

Складки должны быть и в антимире

— Как в ленте Мёбиуса? — предположил я.

— Может, но, скорее, не как. Простые модели редко бывают точными. Струна запросто может сочетать частицы и античастицы, равновесное взаимодействие которых и составляет её суть. Мы просто не знаем. Научные теории тем и хороши, что описывают мир на текущем уровне знаний. Знаний прибавляется, и прежняя теория либо отваливается, либо корректируется и становится частью новой, более широкой и всеобъемлющей. Античные выкладки стали частью ньютоновой физики, та вошла в теорию относительности Эйнштейна, из которой вырастают новые теории: струн, квантовых петель и так далее. Одна из этих теорий, или их симбиоз, или какая-то совсем новая сперва окажется наиболее верной, потом устареет и станет частным фрагментом более общей теории.

— А практики подождут, — сказал Антон.

— Если бы практики ждали, мы до сих пор не научились бы одеваться даже в шкуры, — ответил Обухов. — Ну и никакой теории не было бы, конечно, потому что она только обобщает практику.

— Струны, я так понял, к практике отношения не имеют — их же вычислили, а не обнаружили, — сказал я. — Такие нитки, как эти, к делу не пришьёшь. Ни к какому.

Обухов терпеливо принялся втолковывать:

— Допустим, мы с тобой живём в соседних домах, оба на десятом этаже. Чтобы поговорить, мне надо выйти из квартиры, спуститься во двор, обойти забор детского садика, подняться на твой десятый этаж — в общем, пройти с полкилометра за пятнадцать минут. А можно натянуть между нашими окнами нитку и по ней перегнать записочку. Делали так?

А можно натянуть нитку и по ней перегнать записочку

— Мы по телефону больше, — снисходительно сказал я.

— Можно и по телефону, — согласился Обухов. — Если ты готов перейти из физического состояния в звуковой сигнал.

— Так вроде все эти новые теории говорят, что частица и есть волна, — сказала вдруг Инна. — Так что можно переходить туда-сюда, главное — научиться.

Обухов некоторое время смотрел на неё и сказал:

— Вот именно. И выяснилось, что научиться можно. Но всё зависит от возраста. Как в кино, знаешь, — строго до шестнадцати. Вот у нас так же.

— Тогда зачем мы тут… — начал Олег, который, я думал, так ничего ни на одном занятии и не скажет.

— Только наоборот, — уточнил Обухов.

Он рассказал, что разработанный Кукаревым корабль приводится в действие магнитным потоком, активная частица которого называется «монополь». Её существование до сих пор считается недоказанным, однако Кукарев умудрился не только впрячь эту частицу в двигатель, но и заставить её вводить корабль в резонанс с суммой всех электромагнитных — слабых и сильных — взаимодействий космической струны, и на очень короткое время становиться её частью. То есть частью складки, пронизывающей Галактику и одновременно существующей в разных уголках Вселенной.

Мы выдохнули. Обухов грустно посмотрел на нас и добавил:

— Получается примерно так: в самолёте тебя привязывают к очень прочной резиновой верёвке и на лету выбрасывают наружу. Где ты летишь, куда, как, на какой высоте, ты не знаешь. Просто падаешь, а через несколько секунд верёвка натягивается и забрасывает тебя обратно в салон. И ты по-прежнему не знаешь, где ты летишь, куда, как — и так далее. Если просто орал, а не умудрился запомнить или даже сфотографировать то, что было вокруг и внизу. Если успел — в следующий раз ты немного представляешь, как это бывает, куда лучше смотреть и как удобнее фотографировать. На десятый раз у тебя накапливаются знания, позволяющие в целом описать то, что вокруг самолёта. На сотый раз ты представляешь себе картину целиком. Ну и так далее.

— И мы готовимся… — медленно сказал Антон. – Мы прыгнем вот так в первый раз?

Обухов кивнул и некоторое время грустно наблюдал, как мы беззвучно орём и трясём кулаками от счастья. Даже Олег не выдержал, присоединился. Но он же первым и утих, чтобы спросить:

— А почему мы?

— Вы лучшие, — меланхолично заметил Обухов.

Где ты летишь, куда, как, на какой высоте, ты не знаешь

Все опять засияли, но я-то про себя точно знал, что не лучший. И спросил:

— Мы-то да, а вообще почему до шестнадцати? Тем более до четырнадцати — нам двенадцать-тринадцать ведь.

— Мне тринадцать через месяц, — уязвлённо сказал Антон.

— Потому что у полёта на корабле с двигателем на монополях есть несколько особенностей, — размеренно начал Обухов, и мы притихли. — После вступления в резонанс со струной полёт становится практически неконтролируемым, подчиняясь при этом правилам и законам, о которых мы ничего не знаем. Второе — полёт для членов экипажа длится пару минут, а на Земле проходят месяцы.

— Как в фантастической книжке! — восторженно прошептал Антон. — «Возвращение со звёзд»! В будущее вернёмся!

— Месяцы — это не будущее, — кисло сказала Инна.

— Всё равно прикольно, — начал Антон и замолчал, глядя на Обухова.

Тот завершил:

— Третье. Выдержать работу монопольного двигателя могут только здоровые, физически крепкие люди не позднее пубертат… младше шестнадцати-пятнадцати, а лучше четырнадцати лет.

Мы переглянулись. Инна смотрела на Обухова. Он добавил:

— Да, девочки желательно до двенадцати-тринадцати, ещё же время на подготовку уходит, но вообще плюс-минус пара лет позволительна. В любом случае каждый из вас воздействие монополей переносит успешно, это сразу проверили.

Мы опять переглянулись. Обухов пояснил:

— Помните, когда приехали, после линейки ждали, пока воспитатели всех проводят, в восточном зале, там ещё пол металлический? По полу шла наводка от монопольного потока. Мы готовы были, конечно, сразу отключить, следили через камеры и телеметрию. В моменте никто ничего не почувствовал. Осмотр выявил признаки недомоганий у двух девочек и трёх мальчиков, они пошли в отсев, ну и пара ребят была не в зале, их потом отдельно должны были испытать. Что, Антон?

— Ничего, — поспешно сказал Антон. — А взрослый если — с ним что будет?

Обухов поморщился. Я напомнил звонкому балбесу Антуану:

— Главного видел, блин?

Важный разговор с детьми о космосе

Антон охнул. Инна тихо спросила:

— А физически это как происходит? Какая разница — взрослый, невзрослый?

— Биохимическая разница, — сухо сказал Обухов. — Начинается ураганное выделение гормонов, которые привычны для взрослых, а у детей особо не выделяются. Причём неравномерное: у одних органов резко ускоряются биочасы, за секунду проходит год, через минуту орган считает, что ему пора умирать, а у других темп медленнее. Ну и вот.

— И он не мог знать, что так бывает, — сказала Инна.

Обухов тоскливо посмотрел в окно и сказал:

— Если бы. Но ему же всё на себе сперва…

Дверь в несколько стуков начала отъезжать в сторону: протискивалась коляска с Главным. Мы уже знали, что попытки помочь он отвергал и ненавидел.

Обухов, старательно заулыбавшись, сказал:

— Алексей Афанасьевич, ну наконец-то. А я уже устал молодежь баснями кормить. Он посмотрел на нас так, что мы всё поняли и кивнули — никогда ни словом, — и сказал:

— Пошли осваивать «Пионер», товарищи космонавты.

Струнный квартет

Программа полёта была до обидного простой: самолёторакета доставляет нас за атмосферу, а последний блок направляет к расчётной точке появления космической струны. ЦУП дистанционно выводит нас на эту точку и включает монопольный двигатель на несколько секунд: пять или десять. На это время мы вступаем в резонанс со струной. При малейшем отклонении двигателя, любых других систем корабля или нашего самочувствия от стандартных показателей монопольный привод выключается автоматически. Нас отбрасывает от струны, и при этом мы почти теряемся на несколько часов.

Эксперимент показал, что «Созвездие-1», летательный аппарат с полугодовалым щенком, находился в резонансе со струной полторы минуты, а на Земле и в остальном мире за пределами струны за это время прошло пять часов. При этом телеметрия не была потеряна, показания приборов, которые отслеживали состояние аппарата и его пассажира, доходили до ЦУП, но как проигрываемые на очень замедленной скорости.

Заново возникло «Созвездие-1» не в расчётной точке, а гораздо ближе к Земле, хотя Земля за это время, наоборот, отбежала от космической нити. Зато пассажир был совершенно здоров, бодр и, кажется, ничего не заметил. И он не мог, конечно, объяснить, почему все камеры и другие приборы фиксации опять, как и в предыдущих экспедициях, не записали ничего, кроме тьмы и белого шума.

Мы, как предполагалось, если не объясним это, то хотя бы сможем рассказать, правда ли там больше ничего нет. Почему-то считалось, что уже это будет огромным достижением для науки вообще и для подготовки следующих исследований в частности — и дальних космических экспедиций в особенности.

Я ржал: «Достали нас дебильными песенками “Дадим шар земной детям”, а в итоге не шар, а космос дали. Если только дети к струнам присасываться могут и если настоящие космические путешествия возможны только через струны, то космонавтика становится чисто детской штукой типа “Зарницы” или сбора макулатуры».

Ржал ради ржаки, конечно. Я же понимал, куда мы без взрослых? Кто корабли построит, кто их придумает, кто рассчитает траекторию полёта и вычислит невидимую струну? Обухов, кстати, так и не сказал, что сам, лично, её и вычислил. Это нам Главный сообщил, когда сообразил, что мы проявляем особый пиетет к нему не из вежливости, а потому что Обухов рассказал, насколько Кукарев крут. Отомстил так, получается: «Вы думаете, это завуч такой при вашем детском садике?»

Космонавтика становится детской штукой типа Зарницы

Мы опухли просто. Я потом три дня выпрашивал у Обухова первые расчёты выхода на струну: каким образом он умудрился сообразить, где она проявляется, как перемещается относительно Земли, Солнца и центра Галактики — вернее, конечно, как они перемещаются относительно неё, — и по каким признакам он обнаружил её. А когда выклянчил наконец, ещё два дня клянчил, чтобы Обухов на пальцах объяснил мне основы рассуждений, потому что в расчётах ни фига, конечно, не понял. Пояснение на пальцах я тоже, конечно, понял так себе, а объяснить уж точно не смогу.

Как минимум одну вещь мы все уяснили твёрдо: нас натаскивают, шутят с нами, болтают за жизнь и спрашивают, понравился ли ужин, два величайших ума и просто лучших человека страны, эпохи, ну и вообще человечества, чего там. И надо этим гордиться, надо этим пользоваться, надо радоваться любому их поручению. Пусть оно и кажется ерундовым.

Нам наконец объяснили про воду и заменили её составом — той самой бурой жидкостью, которой была заполнена модель нашего корабля и которой будет заполнен настоящий «Пионер». Воздействие струны на человеческий организм по понятным причинам совершенно не изучено. Исходили из того, что оно как минимум есть и может оказаться неблагоприятными или поражающим. В ходе экспериментальных полётов помимо прочего испытывалось влияние наводок от струны на различные среды. Оптимальным нейтрализатором большинства воздействий оказалась жидкость — очень густой, почти как вазелин, бурый и странновато поблескивающий раствор, который официально назывался «Специальный состав ТДП-8504». Основу замысловатого состава составил титанат диспрозия. Немногим раньше он помог создать первую смесь, превращающуюся в спиновый лёд — жидкость со свойствами твёрдого вещества — и обратно без повреждения погружённого в гель живого организма. Вязкость, поверхностное натяжение и прочие особенности позволяли спецсоставу даже в невесомости вести себя по-земному: плескаться в сосуде, не собираясь в огромный шар или тысячу мелких шариков.

Мы опухли просто

Произнести «тэдэпэ-восемь-пять» и так далее никто и не пытался, все говорили просто «состав».

В этот состав космонавту надо погрузиться перед вхождением в резонанс со струной и сидеть в бурой пакости выше маковки до выхода из резонанса. Дышать нельзя — ни через трубку, ни от акваланга или других приспособлений. Гусейнов, главный медик «Дальней дачи», специально объяснил нам почему, но я отвлёкся на первом же пункте ярко представив, как клетки крови надуваются и лопаются воздушными шариками, а кристаллизовавшийся вокруг меня гель старательно фиксирует эту информацию каждым из видоизменённых атомов, и дальше не запомнил.

Поэтому для первого полёта особенно старательно искали кандидатов среди пловцов и ныряльщиков. Но отсев прошли не они, а мы. Ха-ха-ха. Причём плаванием занимался только я, но лучшие результаты продемонстрировал ни фига не я, а Антон.

Он оказался натуральным ихтиандром, ну или бесёнком со дна озера. Это было обидно лишь в самом начале. А теперь я, как и остальные, только радовался, глядя сквозь стеклянные стенки бака, как Антон на исходе второй минуты умудряется не только нажимать нужные кнопки на тускло вспыхивающем табло, но и махать нам рукой, скорчив весёло-страдальческую рожу.

Хотя с утра жаловался, что всё болит и слабость какая-то. Константин Петрович даже думал отстранить Антона от тренировки и отправить к Гусейнову. Но Антон уболтал, отсидел в составе рекордные две минуты, решив девятнадцать заданий вместо нормативных десяти, и выскочил на поверхность, сияя улыбкой даже сквозь бешеное дыхание и бурую плёнку, на которую он умел не обращать никакого внимания.

Константин Петрович помог ему выбраться и дойти до сидячего душа, оглядел нас и хотел сказать что-то поучительное. Наверное, про маленьких-удаленьких и про необходимость учиться и у младших товарищей. Не успел.

В зал неторопливо вошёл Гусейнов, осмотрел нас и спросил:

— Антон где?

Мы показали на душ.

Гусейнов кивнул, отвел Константина Петровича в сторону и завёл негромкий разговор с неизбежной демонстрацией прикрепленных к планшету листков. Константин Петрович слушал и смотрел очень внимательно, пару раз кивнул, а потом развёл руками с явным сожалением.

— Что-то плохое, — пробормотала Инна, кутаясь в пушистый халат, хотя было совсем не холодно.

— Погодь каркать, — сказал я.

Антон выскочил из душа, разбрызгивая воду во все стороны, как собака, — опять не вытерся, паразит, — и заорал на мотив «Танца на барабане», потрясая тонкими руками:

— Девятнад! Цать! Раз! Я прошел сей! Час! Ну а ты!..

— Антон, здравствуй, — сказал Гусейнов, подходя к нему с халатом.

Антон радостно поздоровался, но быстро уловил настроение и закутывался в принятый халат уже с явной настороженностью.

— Как ты себя чувствовал с утра? — спросил Гусейнов.

— Нормально, — сказал Антон, поймал взгляд Константина Петровича и неохотно поправился:

— Ну, чуть такая слабость была, но недолго, сразу прошла. Это я съел что-то, у меня бывает от творога там и…

— Слабость с утра была? — уточнил Гусейнов.

Антон подумал и пожал плечами:

— Не, с утра нормально. Значит, после завтрака. Точно, говорю же. Или я по лесенке пробежал слишком быстро…

— А позавчера так же было?

Антон пожал плечами снова, взглянул на нас и неохотно кивнул.

Ракета

— Антон, — мягко спросил Гусейнов. — Скажи, пожалуйста, ты же в первый день, когда вас всех сюда привезли, не был в восточном зале?

Олег шумно выдохнул. Антон, закусив губу, посмотрел на него и мотнул головой.

— И потом, когда тебя перед ужином попросили дополнительный осмотр пройти, ты другого мальчика попросил вместо себя сходить?

— Я боялся, что опять скажут: «Веса не хватает». А Альбертик сказал, что может вместо меня… — прошептал Антон. — А его даже не взвешивали, он просто подождал в комнате, потом температуру...

Он вскинул голову и отчаянно посмотрел на Гусейнова. Гусейнов кивнул.

— Да, в комнате был включён магнитный контур. И в коридоре, которым вы шли сюда, был включён магнитный контур. Сегодня и позавчера. И получается, Антон, что тот мальчик, Альбертик, как и Олег, Инна и Линар, его воздействия не почувствовал. А ты почувствовал.

Антон отчаянно сказал:

— Это ошибка. Я просто съел или… Это точно ошибка.

— Давай проверим, — мягко сказал Гусейнов. — Одевайся и пойдём. Если ошибка, сразу будет понятно.

Антон понуро побрёл к раздевалке, остановился, покосился на нас и пошёл дальше. Я хотел что-то сказать, но не придумал что.

И никто не придумал.

— Может, правда ошибка, — тихо сказала Инна. Конечно, ошибкой это не было.




Шамиль ИДИАТУЛЛИН
Художник Александр Яковлев
Страничка автора Страничка художника


Конкурсы
НОВОСТИ САЙТА