На главную Rambler's Top100
МАЙ-ИЮНЬ 2010 г.
МАЙ-ИЮНЬ 2010 года

Премьера книги

Людмила ФАДЕЕВА

Солнечные дни

СОЛНЕЧНЫЕ ДНИ

Главы из автобиографической повести
Людмила Фадеева

ДОРОГИЕ РЕБЯТА!

Вы часто встречаете в нашем журнале стихи петербургской детской поэтессы Людмилы Фадеевой. Все они веселые, жизнерадостные, и создается впечатление, что у автора было безоблачное радостное детство. «Вы, наверное, в школе были шумной, озорной», — говорят ей ребята на поэтических встречах. «Может, и была бы, — отвечает Людмила Леонидовна,— если бы не война, которая украла у меня детство».

О своем школьном детстве Людмила Фадеева написала маленькую повесть, чтобы нынешние озорные школьники знали, как жили и учились их ровесники в трудные послевоенные годы.

Сегодня мы предлагаем вам отрывок из автобиографической повести Людмилы Фадеевой «Солнечные дни».

Стихи Людмилы Фадеевой

Брось сердиться, Маша!
Ласково взгляни:
Жизнь прекрасна наша,
Солнечные дни!..
Из довоенной песни

ЗДРАВСТВУЙ, МАЙ ВЕСЕЛЫЙ!

— Мне опять снилось, что меня пытали!

— И ты ничего не сказала?

— Нет! — шепчутся девчонки рядом со мной.

Вот счастливые! Всем снятся такие героические сны! Я искренне верю, что снятся. А мне — нет… Когда я ложусь спать, мне почти всегда холодно. Ведь окна у нас дома, как и здесь, в школе, застеклены только наполовину, а другая половина забита фанерками. В фанерках щели, дует… Если мама «в вечер», железная маленькая печка с трубой через всю комнату, натопленная с утра, остывает. Холодно. Я долго лежу и трясусь под тонким одеялом, на которое наброшены пальто и почти вся моя школьная одежда. Пытаюсь согреться. Когда согреюсь, сразу засыпаю, без снов.

В эту вторую послевоенную весну война еще так близко. Недавно мама рассказывала, что на том берегу Тосны опять подорвались два мальчика. Они пытались что-то разобрать… Когда одного из них несли на носилках, он все спрашивал: «Я буду жить? Я буду жить?» «А уж что там, — рассказывала мама, — говорили: ни рук, ни ног…»

Мы, первоклашки, готовимся к празднованию Первомая! Уроки закончились — бегательно-прыгательное настроение. Бревенчатые, с торчащей паклей голые стены класса, наверное, давно такого не видели. А что они видели в войну, пока мы, в плену у врага, маленькие, жалкие, голодные, старались изо всех сил выжить за колючей проволокой концлагерей?

Наша красивая молодая учительница Антонина Васильевна, в кремовой кофточке и темном сарафане, с добрым приветливым лицом (такой она навечно вошла в мою память) стоит у стола, окруженная ребятами, и записывает, кто какое стихотворение будет читать. И не забывает делать замечания:

— Геля? Ты куда это? — спрашивает строго у Ангелинки Сахаровой, которая залезла с ногами на парту, «спасаясь» от бегущего за ней маленького подвижного Володи Аркадьева. — Савельев! Не бегай!

Удивительно, что тихий, тощий, вечно голодный Савельев получил такое замечание. А! Это наш улыбчивый шалун Боря Федоров постарался: схватил савельевскую сшитую из серой тряпки сумку (портфель!) и делает вид, что швыряет ее за дверь.

Бегать у нас на переменах нельзя, надо просто ходить. Или водить хоровод. Этим с удовольствием занимаются обычно девочки. Мальчишки тоже иногда участвуют. Но сейчас водить хоровод некогда: скоро придет вторая смена.

Хоровод на перемене

…Чаще всего мы водили хоровод «под названием» «Когда-то и где-то жил царь молодой». На роль «царя молодого» выбирался мальчик посимпатичнее. Но таких было немного: от голода все были синелицые, блеклые. Долго я считала, что водить на переменах хороводы мы придумали сами. Но как-то вспомнив, что их было подозрительно много, поняла, что кто-то, может, наша директриса Анна Алексеевна, их нам придумала, подарила. Ведь мы, дети войны, столько горького уже пережившие, так нуждались в каком-то отвлечении от недавней реальности. И хороводов было множество! Уже упомянутый «Царь молодой», «А мы просо сеяли», «Как за речкой, как за перевалом», «Летели две птички», «В нашем садочке», «Со вьюном я хожу» и еще какие-то. Не может быть, чтобы это была случайность. Кто бы ни придумал нам эти хороводы, спасибо ему за светлую нотку в серой мгле нашего детства!

Очередь к столу Антонины Васильевны двигается что-то медленно.

— Фадеева, а ты какое стихотворение будешь читать? — ко мне подскакивает Зойка Калинская. — Начни!

Светлые круглые глаза смеются и впиваются в меня. Зойка часто вертится рядом со мной, хотя мы не подружки. Ей нравится подшучивать надо мной, задирать меня. Нравится, что я расстраиваюсь, а иногда и плачу. Вот и сейчас:

— Читай! Ну, начни!

Мне не хочется читать Зойке свое любимое стихотворение, выученное с маминых слов. Отвожу глаза, смотрю в окно. В окне жмурится от солнышка бледно-зеленая весна. Весна, как в моем стихотворении… И эту неяркую картинку я охватываю бережно всей душой и беру в свой заповедный мир памяти.

— Фадеева! — это уже голос учительницы. — Ты какое стихотворение хочешь читать?

— Я не из учебника…

Она кивает. Я разеваю рот, но в этот миг в наш класс вливается — тоже не грустная! — волна ребятишек другого первого класса, со своей — не такой красивой — учительницей. Толстенькая, низенькая учительница колобком подкатывается к столу и кладет перед Антониной Васильевной список своих выступающих.

В классе становится шумно.

— Читай! Читай! — торопит меня Антонина Васильевна. Времени мало: сейчас подойдет вторая смена.

Здравствуй, май веселый!
Ждем тебя давно…

— Хватит, хватит! — говорит учительница. — Все в коридор!

И мне:

— Будешь читать!

В дверь уже заглядывают ребята из второй смены.

А подружки-то у меня были. Настоящие. Оля и Галя. Они жили недалеко от нас, и мы вместе ходили в школу по нашей долгой дороге — три километра. Вместе прыгали через канавы на жухлые кочки, чтобы добраться до школы с сухими ногами, не промочить наши башмачки. Тогда еще не было — а может, только у нас не было? — детских резиновых сапожек. Они нам даже не снились.

Оля была хорошенькая девочка с длинными, но очень тонкими косичками. Однажды она меня пригласила шепотом на необыкновенный пир! Ее мама принесла домой бутылку подсолнечного масла! Мы налили его немножечко на блюдечко, макали в него хлеб и ели, закрывая от наслаждения глаза.

Галя была дочерью погибшего партизана. Всегда серьезная, с короткой стрижкой, с челочкой до бровей. Мы с ней, наскоро сделав письменные уроки, любили рисовать царевен в платьях до полу, колокольчиком, в коронах, с фатой в точечках…

Выходим вместе с Зойкой из школы. Мне обидно, что Антонина Васильевна не дослушала мое стихотворение. (У меня и мысли не было, что она давно знает его!..)

— А дальше как? — спрашивает Зойка.

— Золотые пчелы к нам летят в окно. — начинаю я.

— Ой! Страшно! — вопит Зойка и, растопырив пальцы: — Летят! Ж-ж-ж-ж! — направляет руку мне в лицо.

Я отмахиваюсь от нее и, конечно, не читаю уже про тени на песке:

Голубые тени
На песок легли.
Может быть, сирени
Ночью расцвели…

Особенно мне нравится здесь слово «сирени». Не «сирень», а именно «сирени». Как будто всплывает не то воспоминание, не то какое-то желание и легкая грусть. Я еще не могу определить все это точнее.

ПИРАМИДА

На следующий день после уроков была репетиция в свободном классе. Начали с «пирамиды». Мальчишки покрепче ставились в основание этой «пирамиды». Сцепляли руки. На них вставали девочки. (Теперь полегче.) С боков, вздымая руки и согнув одно колено, еще по человеку. На выступлении все участники «пирамиды» должны были быть в темных трусах и белых маечках. А сейчас все были в обычной одежде. О школьной форме речи тогда не шло по причине всеобщей крайней бедности.

Я не изъявила желания участвовать в «пирамиде»: у меня не было и не предвиделось никакой маечки. У меня была рубашечка на лямках, которую мне сшила мама из чего-то старенького. А штаны у меня были голубые, утепленные. Мама очень радовалась, что ей удалось достать такие, хоть и на два размера больше. Поэтому я была в числе зрителей. После третьей попытки «пирамида» наконец получилась. Было решено перед выступлением ее прорепетировать уже в клубе.

Был еще танец. Его репетировала с нами девочка из старших классов. Запомнилось, как она «под голос» (обещали, что музыка на выступлении будет) учила двигаться пары две-три девчонок. Мальчишки постеснялись участвовать. Прорабатывая движения, девочка звонким голосом пела:

Левая, правая!..
Меняемся местами!..
Левая, правая!
Меняемся местами!..

Наконец, дошла очередь и до чтецов. Остальные были свободны и собирались домой. Кое-кто остался нас послушать. Зойка тоже осталась. В основном читали стихи из учебников, всем уже знакомые. Валя Иванова серьезно и грустно читала про какие-то «твердыни», Людочка Руднева, вскидывая голову, выкрикивала слова стихотворения, которое мне не нравилось. Там были такие странные слова… Ну, нельзя так говорить про Ленина! Вторая строчка кончалась словом «Ильича», а дальше, через строчку, было:

Это он по новым городам
Проверяет кладку кирпича…

Как-то не так… И почему он «проверяет»? Поразмыслив тогда, я немного смягчилась, поняв, что есть в стихах законы, правильнее всех — «Ильичей» и «кирпичей».

Предчувствуя, что я со своими «пчелами» и «сиренями» здесь буду смотреться неловко, я все отодвигалась и отодвигалась от стола подальше. Но вот все же и моя очередь. В имеющиеся кое-где в окне стекла настойчиво заглядывает весна. Темно-карие глаза моей любимой учительницы добрые, ласковые. Она кивает мне, выжидательно смотрит.

Здравствуй, май веселый!
Ждем тебя давно…

И дернуло же меня в это время посмотреть на Зойку! Она растопырила пальцы, направляя на меня, и ртом изобразила — «ж-ж-ж-ж». Я замолкла.

— Ну, что же ты? Не волнуйся! — подбадривает меня учительница.

Она знает, что я могу, иногда до слез, разволноваться по каким-то своим причинам, и прощает мне это. Я хожу у нее в любимицах.

Больше я решила на Зойку не смотреть и, глядя в окно, прочитала «с выраженьем» все стихотворение до конца: до «ласточки с весною». Когда я перевела глаза на Антонину Васильевну, то удивилась: она была такой грустной. Это мои «сирени» среди «твердынь» и «кирпичей» расстроили ее. Поняла я это много лет спустя.

Однажды я побывала у Антонины Васильевны дома. К майским праздникам готовился и выпуск нашей стенной газеты «За учебу!». Я считалась ее бессменной и бесспорной оформительницей. Что я хорошо рисую, уже все знали: на моего медвежонка на выставке наших рисунков приходили посмотреть даже из других классов. А я удивлялась: ну, что тут особенного?

В газете «За учебу!» нужно было сделать несколько рисунков, а места для работы в переполненной школе не было. Тогда Антонина Васильевна решила отправить своего сына Юру, который учился в нашем классе, и меня с этой стенгазетой к ним домой. Черноглазый маленький Юра с умным взглядом ничем не выделялся в нашем большом коллективе. Я его почти не замечала.

Скинув пальтишки в какой-то жутко тесной прихожей, мы тотчас же поднялись по крутой лестнице в тесную комнату, где перед большим окном на столе лежала наша «За учебу!». Было холодно (ведь еще апрель!), но светло. Юра, к моему удивлению, принес откуда-то горячий чай. У нас дома чай так просто не пили. Я застеснялась и пить не стала. Принялась за работу. Помню, как в хлипкой раме все время тихо дребезжало надтреснутое стекло…

Наверное, в сотый раз повторяя стихотворение, я подхожу к большому двухэтажному дому на главной улице нашего поселка, Советском проспекте, к нашему клубу. Что это? Навстречу мне бредут молчаливые участники нашего выступления.

— Не будем выступать…

— Почему? — спросила я у кого-то.

— Учительница плачет.

— Плачет? А что? Форма не у всех?

— Нет.

Оказывается, вот что случилось. Где-то участники «Пирамиды» раздобыли и белые маечки, и темные трусы. Но когда они, вырядившись в них, худые — кожа да кости, с большими рахитными животами и кривыми ногами, выстроились в эту злосчастную пирамиду, Антонина Васильевна глянула и расплакалась. А потом не могла успокоиться. Наше выступление пришлось отменить. Выступала ли толстенькая учительница со своим классом, я не знаю. Так мы встретили Первомай 1947 года.

Я, ЮНЫЙ ПИОНЕР…

Первые летние каникулы прошли в бегании, купании в речке, почти ежедневных походах на ближнее болотце за сыроежками — подспорье в питании значительное! А на суп — крапива на воде. И какие у нас были замечательные игры! «Лапта простая» — разновидность бейсбола, «Лапта круговая», «Штандор», «Колдуны»… Это помимо пятнашек и пряток! Мы в этих коллективных играх прямо выматывались к вечеру. Забывали обо всем.

Весной мама купила козу. Коза паслась весь день на нашем участке, привязанная веревкой ко вбитому в землю колышку. Я должна была следить, чтобы она не оторвалась и не полезла на грядки. Несколько раз в день я навещала козу, перебивая колышек в более травянистые места нашего участка. Но однажды спохватилась только тогда, когда увидела издали идущую с работы маму. Понеслась к козе. И застала ее, лежащую и хрипящую, у самого колышка, опутанную веревкой «по рукам и ногам».

Все мы немного окрепли и подросли за лето, стали более шумными и веселыми. Второй класс! В подремонтированной школе пахло свежей краской, окна были застеклены почти полностью. И еще нас встретила новая учительница. Об Антонине Васильевне как-то странно никто не вспомнил. Холодной острой льдинкой возник во мне вопрос: куда она пропала? «Льдинка» не давала покоя, подталкивая задать вопрос вслух, но общее холодное молчание не позволяло. И только глубокой осенью…

Учительница

То был один из серых осенних дней. Не совсем серый, а как будто разбавленный водой. Вода была в небе, в воздухе, хлюпала грязной жижей под ногами. Мы с одноклассницей случайно встретились по дороге в школу на нашем Советском проспекте. Пошли вместе. В школе я с ней мало общалась, — какая-то она была взрослая, что ли, благополучная, чужая. Мы как раз проходили мимо того дома с большим чердачным окном, где раньше жила Антонина Васильевна с Юрой.

— А где Антонина Васильевна? — сама себя мысленно осуждая за смелость, спросила я. «Льдинка» быстро таяла, становясь водой, которой был разбавлен этот день, и вот уже словно пропадала в грязной жиже под моим промокшим ботинком с белым выношенным носком.

— Ее муж оказался врагом народа.

— Как это?.. И они с Юрой куда-то уехали?

Одноклассница посмотрела на меня странно, как на что-то неодушевленное, и ничего не ответила. К счастью, мы нагнали девочку из нашего класса. Пошли втроем. Девчонки сразу же о чем-то бойко заговорили, засмеялись. Я обернулась, чтобы посмотреть на тот дом, на то окно… с черной дырой вместо тихо дребезжащего тогда стекла, куда-то далеко смотрело оно. Мне стало очень холодно, как будто я очутилась снова там, в чердачной комнате, где на столе лежала наша «За учебу!», но не было там уже ни стола, ни нашей газеты… Ни Юры с горячим чаем.

Новая учительница оказалась совсем не похожей на нашу Антонину Васильевну. Раньше, глядя на свою любимую учительницу, мысленно я видела за ней весенний яркий «фон» — цветущий сад, тепло, ощущала заботу, уют… А глядя на новую, фон я видела совсем другой: кухня, кастрюли и… что-то кипит на плите. Она — словно только что отошла от плиты, торопится. А ощущала я, что до нас ей нет никакого дела. Не хотелось ни о чем ее спрашивать.

«Я, юный пионер Союза Советских Социалистических Республик, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю…» — помню до сего дня все это обещание, с испугу накрепко выученное тогда. Новая учительница почти с первого сентября начала нас готовить к приему в пионеры. Во-первых, она строго сказала нам, что мы должны как можно лучше выучить Торжественное обещание, во-вторых, что в пионеры примут только тех, у кого не будет двоек и кто не получит ни одного замечания. Больше о пионерах нам ничего не было сказано. Все! Остальное время подготовки было занято только тем, что она постоянно повторяла это нам изо дня в день. Я беспокоилась. Не за себя, а за наших мальчишек. Двойки-то можно было хоть как-то исправлять, но замечания! Наши мальчишки ведь не живут без них. Ни одного замечания. Я со страхом смотрела на тех, кто получал замечания: куда же их, не принятых в пионеры, денут? Их ведь много. И еще нам велено было сказать дома, что нужно приобрести пионерский галстук. Мама где-то раздобыла не чисто красную, а скорее оранжевую косыночку. Я немного волновалась о цвете, но мама меня успокоила. А я всегда очень верила своей маме.

Так учительница и не рассказала нам, кто же такие пионеры. А я все ждала такого разговора… Потом сама для себя решила, что пионеры — просто самые лучшие ребята, которые ходят по праздникам строем, носят свое знамя и звонкими голосами выкрикивают какие-то «отчеты». Такую картину я видела в нашем длинном коридоре по праздникам. Наш класс всегда стоял у стены, где окна, сзади всех. И только видна нам была самая макушечка этого знамени, да слышны были «отчеты». «А вот теперь…» — начинала мечтать я.

Но все произошло очень уж просто. Мы стояли тесным строем в нашем длинном коридоре у самой двери нашего класса. Все ребята школы были построены так: у дверей своих классов, чтобы потом маршем пройти в тот конец коридора, где на двери табличка: «Учительская», «Директор» — сразу вместе. Видимо, в пионеры принимали не только нас: откуда-то слышался хор голосов — «Я, юный пионер…» «Ну, нас-то будут принимать по-другому! — думалось мне. — Мы по одному будем говорить». Тут к нашему строю подбежала суетливая девочка — старшая вожатая пионерской дружины школы — и о чем-то зашепталась с нашей учительницей. Я, огорчившись, догадалась, что говорить Обещание придется тоже хором. А я-то приготовилась произносить его, обращаясь к этой деловитой девочке. И она заметит, как я его хорошо знаю, — без единой запинки! Как «торжественно обещаю»!.. Но она ушла…

Учительница проводила ее немного растерянным взглядом и скомандовала нам начинать. Я, чуть не плача, даже нарочно не стараясь — со всеми! за всеми! — негромко, без выражения, бормотала такие береженные слова. После этого учительница стала повязывать нам галстуки, которые мы до сей поры держали в руках у груди. Подошла моя очередь. Учительница взяла мою оранжевую косынку, удивленно помедлила:

— Это твой галстук?

— Да.

— Другого нет?

— Нет…

И, недовольная, она повязала мне на шею то, что было.

ВЕЧЕРОМ БУДЕТ ТЕМНО

Меня избрали председателем совета нашего пионерского отряда. В отряде было четыре звена, в каждом — звеньевой. Звеньевые и составляли совет отряда. Сразу после собрания вожатая дружины опять куда-то убежала, и мне никто не сказал, что же я должна делать на своем прекрасном посту, а я бы делала, что сказали, старательно и с удовольствием!.. Я ждала сначала с недоумением, потом уже со страхом: что мне надо делать? Никто ничего не говорил.

Пионеры

И вот перевыборное пионерское собрание. Наша учительница, которая приходила в школу не часто — ее подменяли случайные учителя, — в тот день отсутствовала. Но нам строго сказали остаться на собрание после уроков. У меня, охваченной непривычными чувствами от сознания невыполненной работы, было полуобморочное состояние. Все уселись поближе к столу по трое и даже по четверо за парту. Бессознательно спасаясь от чего-то мне чуждого, я забралась в середину. Ждали кого-то. Наверное, ту самую торопливую вожатую.

Вдруг… Да, это было то самое судьбоносное «вдруг», как все его собратья, неожиданно и памятно появляющиеся в нашей жизни. К парте, где я сидела и дрожала, подошла Зойка. Стала настойчиво просить меня выйти из-за парты. Очень настойчиво. Я нехотя стала вылезать под недовольное ворчание сидящих сбоку. Зойка отвела меня в сторону и произнесла дикие в моем понимании слова:

— Давай, убежим с собрания!

— Ты что? — своим ушам не поверила я, никогда ниоткуда не убегавшая.

Она стала настойчиво, почти силой, тащить меня к двери.

— А портфели? — как за спасительную соломинку зацепилась я.

— А мы за ними придем после!

Мне стало почти невыносимо плохо. Но Зойка настаивала.

И вот мы на улице. Теплый солнечный вечер 1948 года… Около школы никого. Зойка ведет меня к огромным качелям, на которых по переменам качается вся школа и на которых я никогда и не мечтаю покачаться. А так хочется!.. Зойка помогает мне забраться на высокие качели и начинает меня раскачивать. Взлет — и я вижу мостки: три досочки во всю ширину, и даже поворот мостков. Спуск — и мостки становятся узкой светлой черточкой. А поворот не виден. Тот поворот, что так запомнился мне тогда, в первом классе. Тогда я несла в сетке-авоське половину буханки хлеба, что выдавали нам, первоклассникам, несколько месяцев. Когда я наступила на угол мостков, фонтан грязи окатил весь мой хлеб и даже попал за голенища тех самых сапожков, что дедушка сшил мне к школе. Взлет — мостки, спуск — светлая черточка. Но удовольствия почти никакого: от чувства неправильности поступка мутит все внутри. Но все же остается крошечное счастье от легкости полета качелей, от красоты длинных лучей заходящего солнца. Словно солнце большими сказочными руками обнимает меня.

— Давай, выйдем из пионеров! — вдруг говорит мне Зойка.

Еще не легче! Уж это-то вообще не укладывается в моей голове.

— А зачем? — робко лепечу я.

Зойка привела массу доводов, которые я сейчас не помню, но последний был «человеческий»:

— Не надо будет оставаться ни на какие собрания! Нам и так далеко ходить в школу. Потом вечером будет темно! — попугала она меня напоследок.

Я молчала. Зойка стала меня убеждать, что если мы не были на собрании, то мы теперь и так уже не пионеры. И уговаривала меня назавтра снять галстук…

Из школы стали выбегать ребята нашего класса. Мы с Зойкой пошли в школу, беспрепятственно взяли наши портфели. Нами никто не интересовался. Про нас, видимо, просто сказали, что мы «отсутствуем». А торопливая вожатая убежала, наверное, одной из первых. И, может, все обошлось бы, если бы не приказание Зойки прийти в школу без галстука.

Качели

На следующий день я пришла в школу без своей рыжей косынки. Зойки в тот день в школе почему-то не было. Опять бы никто ничего не заметил — многие уже запросто ходили в школу без галстука, но я сама кому-то «торжественно» проговорилась, что я теперь не пионерка. Через урок ко мне подошла наша растрепанная учительница, которая на сей раз в школе была, и повела меня в кабинет к директору. Привела и тут же ушла. Видимо, о моем приходе (или приводе?) директор уже знала.

В коридоре тетя Даша позвонила в колокольчик. Начались уроки. Мы с Анной Алексеевной, нашей директрисой, остались одни. Пожилая, грузноватая, с прической, не похожей ни на чью: волнистые седые волосы на прямой пробор спереди, сзади уложены в небольшой узелок. Лицо доброе, строгое и приветливое одновременно. Все в красивых мелких морщинках. Глаза светлые. Просто светлые. К ним она часто подносила сложенные очки, как пенсне. Когда она медленно шла по нашему длинному коридору, возникала и заполняла весь этот коридор уверенность, что школа у нас НАСТОЯЩАЯ, что все обязательно будет ПРАВИЛЬНО и ХОРОШО. Я ею всегда любовалась, я ее любила. И радовалась, что она у нас есть!

И вот я стою перед ней. Мои отросшие за лето кудри покрывают плечи. Особенно, когда я опускаю голову. А я почему-то ее опускаю. Начинается наш с Анной Алексеевной памятный разговор.

— Почему ты сняла галстук?

— А я вышла из пионеров.

— Почему? Тебе что-нибудь сказала мама?

— Нет… Мама не знает, я ей не говорила.

— А кто тебе что-нибудь говорил?

Я ни секунды не сомневалась, что Зойку выдавать нельзя, хотя мне и не снились сны о пытках, как всем.

— Нет, никто.

Молчание. Тут я решилась взглянуть на Анну Алексеевну. Она смотрела на меня как-то незнакомо.

— Тогда почему?

Я пожала плечами и начала говорить о том, что в школу ходить далеко, а потом вечером будет темно… В общем, повторила тот последний Зойкин довод, который меня сразил вчера. Говоря это, я уже чувствовала какую-то нелепость его, и заплакала. В кабинет вошла незнакомая учительница. Это меня испугало, и я заплакала еще горше.

— Что это случилось? — спросила бодрым голосом темноглазая учительница, которая в этот момент показалась мне черной. Вся черная.

Я ждала, что сейчас Анна Алексеевна расскажет ей о галстуке. Но она вдруг спросила:

— Так ты говоришь, что волосы у тебя сами завиваются?

— Да. — плача и ничего не понимая, отвечала я.

— Наверное, мама накручивает тебе их на бумажки? — громко и весело спросила «черная».

— Какие бумажки? — повернула я к ней заплаканное лицо.

— Завтра же заплети косички! — непонятно просто сказала вдруг Анна Алексеевна.

— И чтобы без всяких хвостиков! — бодро добавила «черная». Взяла со стола журнал и вышла. Ее твердые шаги скоро смолкли в конце коридора.

Анна Алексеевна стала что-то собирать со стола, делая вид, что ей очень некогда.

— Поговори дома с мамой, — тихо сказала она. — А теперь иди в класс.

Наша учительница, вовремя доложившая о моем странном поступке, конечно, желала знать результат моего пребывания в кабинете директора. Но, ясно, не от меня! На перемене она туда сходила. Не знаю, что сказала ей Анна Алексеевна, но вернулась она немного разочарованная:

— Когда захочешь, надень галстук, — буднично сказала мне.

Вечером того же дня я «поговорила» с мамой:

— Мам, мне сказали, что надо заплетать косички…

Слово «сказали» для моей мамы значило все! Оно было равносильно военному приказу. То и дело я слышала, как они с тетей Нюрой, разговаривая, употребляют это слово: «Сказали, что за опоздание на работу будут сажать в тюрьму», «Сказали, что тех, кто был в плену, опять будут проверять», «Сказали, что, может быть, опять введут карточки…» И тому подобное — безоговорочное, необсуждаемое.Мое «сказали» значило для нее то же самое.

Мама любила мои кудрявые густые волосы, у самой же у нее на голове торчали светлые кудряшки модной тогда завивки «шестимесячная».

— Сказали, значит надо! — Мигом «сломалась» мама. — Только как же?.. Ведь ты не умеешь заплетать! А я потом буду «с ночи», только в десять дома… Давай, поищем ленточку, у меня, вроде, была в коробочке для ниток.

Была найдена неопределенного цвета лента, служившая закладкой в какой-то книге, принесенной мамой для чтения. Мама много читала в те дни. Ленточка была короткой. И одна только. Поэтому ее пришлось аккуратно разрезать вдоль, чтобы получилось две.

Заговорить о выходе из пионеров я так и не смогла. Лишь ни с того ни с сего спросила:

— Мам, а галстук всегда надо носить?

Моя мама воспитывала меня своеобразно: глазами. Не надо было ни долгих разговоров, ни, тем более, шлепков, — посмотрела мама, и мне все ясно!.. Мама посмотрела. Я поняла: галстук надо носить всегда!

Целый вечер мы с мамой заплетали мои косички: берем одну прядочку, вторую держим… И так далее, раз десять! До слез.

На следующий день я старательно повязала на шею оранжевую косынку. Зойка появилась в школе дня через три. С галстуком. Подошла ко мне, как ни в чем не бывало. О выходе из пионеров и не заикнулась.

А косички я каждый день теперь со слезами заплетала, как могла, выполняя все, как учила мама: «берем одну прядочку, вторую держим…», и так далее.

Берег реки

РЕЧКА ТОСНА

Когда говорят «речка», я представляю что угодно: синенькую линию на карте, какой-то ручеек с камешками, но не нашу речку. Ведь наша речка — РЕЧКА ТОСНА — это совсем другое! Это особая чудесная, огромная СТРАНА! Причем, этот берег, где наши дома, улицы — одно. А неизведанное, таинственное — мелкий «лесик», болотце с клюквой, гоноболью, сыроежками, железнодорожной веткой, «линией», как мы говорили, — ТОТ берег. И все, происходящее на ТОМ берегу, оставляет в жизни, в душе, заметное, памятное, какое-то почти осязаемое… Навсегда.

Мы целыми днями возимся на ее берегу, срывая длинные и круглые синеватые тростники со щепоточками коричневых соцветий около самого верха. Плетем из них по принципу венков нечто огромное, «разлапистое», потом собираем весь этот «венок» в тугой пучок вверху, завязываем травой. Получаются очень высокие своеобразные шапки, напоминающие что-то «индийское».

Через речку три моста: Красный, Графский и «над водопадом». Обо всех трех можно долго и интересно говорить, тем более что Графский мог бы называться и мостом Алексея Толстого, — да, да! — того самого, который «средь шумного бала, случайно.»

…На берег реки однажды пришел мужчина в выцветшей гимнастерке навыпуск. С патефоном. Он неторопливо снял гимнастерку и так, в майке, уселся возле своего патефона, сложив руки на согнутых коленях. И долго сидел. Потом раскрыл патефонный ящик, поставил пластинку, завел патефон.

Брось сердиться, Маша!
Ласково взгляни:
Жизнь прекрасна наша!
Солнечные дни…

Запела пластинка. Мужчина лег на спину, руки под голову, стал смотреть в небо. Механическое пение патефона с его шипением и закруглениями звуков пыталось слиться с живой музыкой речки — оптимистичным говорком воды, льющейся по светлым плитам дна, с тихим перешептыванием тугих голубоватых тростников. Не получалось. Не получалось… Не получалось… Нет больше его друзей, погибших на войне, нет той Маши… «Солнечные дни…»

Почему в самые важные моменты жизни люди припадают к земле?.. Почти так же вот, перед уходом на фронт, — рассказывала мама, — завел патефон и, поставив пластинку, упал ничком на землю ее младший брат, мой дядя, Анатолий. Моряк. И пела ему пластинка:

Раскинулось море широко,
И волны бушуют вдали.
Товарищ, мы едем далеко,
Подальше от нашей земли…

Может, в эти минуты предчувствовал он, как будет плыть многие километры к земле с пылающего тонущего корабля. Доплывет. Припадет к ней. Но поживет на этой земле так недолго.

«Этот» берег весь изрыт воронками от снарядов. Траншеями, окопами. Летом 1945 года они еще не заросли, и глинистые стены их «плакали» после дождей светлыми слезами, кое-где покрываясь веселыми маленькими травинками. На высоком взгорке около реки стоял дом. Как все уцелевшие дома, без дверей, ез оконных рам, черный. Мы с братишкой забрели в него из любопытства. Пола в доме не было видно: сантиметров на десять над этим полом рыжели, хрустя, гильзы от патронов. С такими вот картинками шло наше «золотое детство».

Теперь в сосняке, где до войны, как говорила мама, гуляла по вечерам молодежь, где висели большие качели, устроено братское кладбище. Со всех концов России приезжают сюда. Приезжала из Грузии чья-то старенькая мама. Лежат здесь те, кто отстоял для нас нашу речку Тосну, пытаясь вернуть «солнечные дни», качели…

Мемориал



Людмила Фадеева
Художник Ш. Ворошилов
Страничка автора Страничка художника




Шахматная школа «КОСТЕР»

Обучение игре в шахматы детей с 4 лет
Адрес: Мытнинская ул., д.1/20

Тел.: 921-62-10 Информация




>
© 2001 - 2018