Костер
Rambler's Top100
Январь 2007

Содержание

Зеленые страницы

Викторина

Аптека для души

Академия художеств журнала Костер

Рассказ

Герои неземных стихий

История вещей

Копилка заблуждений

Пресс-клуб

Рассказ

Школа мужества

Морская газета

Великие дети

В гостях у дедушки Мокея

Конкурс юных детективов

Уголок веселого архивариуса




Дмитрий Орехов. Снежный король (Из сказок мудрого попугая)

Кажется, я уже рассказывал вам о мудром попугае, что жил у купца в Китай-городе, на берегу Москвы-реки?

Купец был очень богат. Его дом в два яруса был выстроен из белого камня, парадную стену украшало высокое крыльцо. Пол в дому был дубовый, наборный, печи облицованы изразцами с синими узорами, стены обиты цветным сукном, а в кабинете хозяина — тисненою кожей. В оконных рамах — только представьте! — настоящая слюда. Конечно, много через такое окно не увидишь, зато слюда хорошо пропускала свет, и днем домочадцам не приходилось путешествовать из комнаты в комнату со свечкой в руке. В комнатах стояли лавки и сундуки, покрытые накидками из темного бархата; на стенах висели портреты бородатых мужей. (Портреты эти назывались «парсуны».) В доме была удивительная заморская диковинка — зеркало в тяжелой бронзовой раме. Хозяин гордился также столом на «львиных» ножках, шахматами, книгами в кожаных переплетах и настоящим стулом со спинкой.

Купец так любил иноземные новшества, что в Китай-городе поговаривали, будто он спит не на печке, как все крещеные люди, а на некой греческой штуке, которая зовется кроватою. Как оно было на самом деле — толком не знали. Торговец Игнашка из капустного ряда уверял, что кровата «страннолепна и зело украшена», и описывал ее, как деревянную лошадь без головы, хвоста и копыт. Конечно, его болтовню мало кто слушал. Во-первых, все помнили, что Игнашка любит приврать, во-вторых, как известно, лошадей без головы, хвоста и копыт не бывает, а в-третьих — мыслимое ли это дело: спать на лошади?

Итак, купец был богат. Впрочем, не думайте, что его сыну, мальчику Никите, жилось легко. Купеческого сына учили вести торговые книги, разбираться в мехах, сукнах и дегте. Поначалу Никита ленился, но потом (здесь не обошлось без мудрого попугая) он полюбил читать. Ученье Никиты сразу пошло на лад, и приходской священник, прослышав о его успехах, разрешил ему петь в церковном хоре.

— А знаешь, попугай, я, наверно, больше не буду петь, — однажды сказал Никита.

— Почему? — удивился попугай.

— Подумай сам. Пению нужно учиться, так?

— Так.

— А ты знаешь, сколько у меня уроков? Голова от них пухнет!

— Ты просто устал, — сказал Какадук. — Вот сейчас снег выпадет, а там и Рождество, святочные гулянья, тройки с бубенцами. Будешь кататься с горки, в снежки играть…

— Ну-у, когда это все будет! По-моему, зима никогда не придет!

Попугай неодобрительно покрутил головой.

— На Востоке, где правит царь Хиндустана — мир ему! — я знал купца Гопаку из города Мандура-пура. Его сын был очень терпелив. И он никогда не сидел сложа руки, как царевна в сапфире. Этот мальчик…

— Опять ты со своими восточными мальчиками! — сердито сказал Никита. — Надоело уже.

Какадук нахохлился и отвернулся к окну. Даже здесь, во втором ярусе, было слышно, как чавкает грязь под ногами прохожих.

— Р-русь, — сказал попугай и вздохнул. — А вот в Лапландии снег наверняка уже выпал.

— Только не говори, что ты бывал в Лапландии!

— А как же… Помнишь, я рассказывал тебе, как плавал на корабле с пиратами? Однажды мы заплыли в северные моря и встали на якорь у берегов Лапландии. Король лапландцев был так восхищен моим оперением и внятностью речи, что выкупил меня у капитана. — Какадук важно приподнял белое крыло. — Я даже получил должность при дворе.

Никита пожал плечами.

— Подумаешь.

— Хотя, в сущности, моя работа была безделицей, — продолжал попугай. — Я прилетал утром в королевскую спальню и кричал: «Добр-р-рое утро, король! Добр-р-рое утро, королева!» Королю и королеве это очень нравилось.

— И все? — хмыкнул Никита.

— Ну, еще я читал старые лапландские книги в кожаных переплетах и пересказывал их принцу. Там были истории про богатыря Вяйнямейнена, про оленей с серебряными рогами, про Снежного короля…

— Про Снежного короля? А это длинная сказка? Какадук задумался.

— Чуть подлиннее, чем хвост лапландской птицы Кху-Кху.

— А-а, — сказал Никита. — Тогда рассказывай. И попугай стал рассказывать.

КАК ОСВАЛЬД ЛИШИЛСЯ СВОЕГО КОРОЛЕВСТВА

— Ты, наверное, думаешь, будто Снежный король был мужем Снежной королевы, жил в ледяном дворце и воспитывал Снежного сына? Ничего подобного. Снежный король был человеком, а жены и детей у него пока не было. Его звали Освальд, и он правил в Лапландии в те далекие времена, когда Дед Мороз был еще маленьким мальчиком. Детям тогда жилось гораздо скучнее, чем теперь, да никто и не считал, что они должны веселиться. Главное, чтобы не отлынивали от работы — топили печку, ходили за хворостом и разгребали снег. А зимы в Лапландии всегда были снежные.

Освальд носил льняную рубашку, штаны из цветного сукна и ни разу не надевал железных доспехов. Он ел белый хлеб с брусничным вареньем, пил свежее утреннее молоко и совсем не знал,что такое походные сухари. А больше всего на свете он любил петь и играть на кантеле (Так в Лапландии называют гусли). У него было прекрасное кантеле с жемчужными колками и золотыми струнами. Прежний правитель Лапландии был суровый старик, с руками грубыми, как сосновая кора, а молодой король Освальд был толстый, и руки у него были белые, как снег. «Не король, а простокваша», — судачили про него лапландцы.

Может быть, Освальд и вправду был толстоват, зато он любил Лапландию, любил свой сосновый терем, любил рябину у плетня и березовую рощу. Он даже сложил несколько песен о дощатой кровле, ручейке и пригорке. Советники и воеводы часто укоряли его за это.

«Не королевское это дело — петь о ручейке и пригорке», — говорили они.

«Я слышал, был такой богатырь, мудрый Вяйнямейнен, — отвечал им Освальд. — Когда он играл на кантеле, лебединые стаи спускались с вышины, медведь поднимался на задние лапы, щуки всплывали из болотной тины, и сам хозяин земных вод Ахто выходил из пучины моря. Когда он пел, мертвый камень обращался в хлеб, а сугробы — в крепкую соль, месяц выглядывал из своей избушки и опускался на березу, а солнце садилось рядышком на сосну. Я же хочу петь и играть так, чтобы в ответ мне пел потолок нашего терема и весело звенела крыша, чтобы ставни раскачивались, перекликаясь; чтобы ветер и снег повиновались мне; чтобы эхо разносилось по можжевеловым пустошам; чтобы люди смеялись и плакали по моему желанию».

«Женился бы лучше», — говорили ему советники.

И только маленькая светловолосая Айно, дочка первого воеводы, любила слушать, как Освальд поет и играет на кантеле.

А однажды у берегов Лапландии показались челны мрачной Похъёлы. В челнах сидели воины, и лица их были суровы, а брови — нахмурены. У кого в руках был топор, у кого — меч, у кого — копье. Хлопали паруса, скрипели медные уключины. Впереди всех в большом челне с изогнутыми боками плыл горбоносый старик, злой колдун, правитель Похъёлы. Он хищно высматривал на берегу белых лапландских коров.

Освальд увидел вражеские челны с балкона своего терема, где он, как обычно, пил утреннее молоко и любовался полетом чаек над морем.

— Коня мне и меч! — грозно крикнул король и уронил с балкона хлеб с брусничным вареньем.

Никто не принес ему меча, никто не бросился за конем: все королевские ратники и воеводы уже были на военном совете.

«К чему сражаться?» — толковали они.

«С нашим пузатым королем все равно не одолеть такую силу!»

«Примем власть Похъёлы, а наш музыкант пусть хоть на край земли катится!»

На том они и порешили. Горько было Освальду покидать свой сосновый терем, рябину у плетня, березовую рощу и ручеек, да ничего не поделаешь. Он взял свое кантеле, оседлал коня и поехал куда глаза глядят…

Никита встал и зашагал по комнате из угла в угол.

— Знаешь, попугай, не нравится мне твоя сказка! — выпалил он.

Попугай расправил крылья и сказал:

— Во дни моей молодости у царя Хиндустана — мир ему! — был мудрый козел, и великий царь слушался его советов. Так вот: ты на этого козла не похож.

— Почему?

— Потому что козел царя Хиндустана не бегал по комнате взад и вперед. По крайней мере, в часы бесед с правителем или визирем.

— Ладно, рассказывай дальше! — засмеялся Никита.

И попугай стал рассказывать дальше.

КАК ОСВАЛЬД ВСТРЕТИЛ МАЛЬЧИКА-ПАСТУХА, А ПОТОМ ЗАБЛУДИЛСЯ В ЕЛОВОМ ЛЕСУ

— Вот скачет король по пустошам, где розовеет вереск, по пескам, где растет колючий можжевельник. Скачет по горам,по холмам, по низинам. Вдруг видит — идет ему навстречу стадо коров, а за стадом плетется мальчик-пастухи плачет. Придержал Освальд своего коня.

«Чего ты плачешь?» — спрашивает.

«Хозяин поручил мне ходить за стадом, стеречь коровьи хвосты, — отвечает ему пастушок. — Каждое утро я сажусь у заводи и играю на дудочке из тростника. Меня слушают не только коровы, но даже утки и, по-моему, щука. Сегодня я сочинял песенку и не заметил, как самая дойная из коров ушла на луг, наступила в кротовью нору и сломала ногу».

«А что за человек твой хозяин?»

«Хозяин добрый, а хозяйка злая, — отвечает пастушок. — Только и кормит зуботычинами. Теперь совсем лютовать начнет».

Вздохнул Освальд и говорит:

«Ты музыкант, как я, и оба мы неудачники! Нет у меня теперь ни казны, ни воинов, ни королевской власти… Есть только это кантеле с жемчужными колками и золотыми струнами. Возьми его — оно стоит не меньше, чем все стадо!»

Пастушок схватил кантеле и побежал догонять коров, а Освальд направился дальше и вскоре оказался в еловом лесу.

Вот едет он чащей; кругом островерхие ели, птиц не слышно, и зверей не видать. Выехал Освальд на поляну, а там белые кости лежат, а посреди поляны стоит сруб старого колодца. Едет дальше, а лесу и конца нет… Заблудился Освальд. Вдруг конь под ним заржал и уперся в землю копытами. Смотрит король — перед ним двор, огороженный высоким частоколом. Вместо кольев понатыканы острые копья, а на каждое копье насажен человеческий череп. Заходит Освальд в избу. Там никого, только на нити висит одинокий паук. Протягивает руку к очагу — в очаге холодная зола и черные угли…

— Кто ж там жил, в этой избе? — не выдержал Никита.

— А жила там старая Лоухи, такая старая, что никто уж и не помнил, когда она появилась на свете. Лоухи заплетала волосы в девяносто девять длинных косичек, а ее одежда была увешана костяными фигурками лесных зверей. Старуха словно из-под земли выскочила. Она тотчас смекнула, что перед ней король Лапландии, и очень обрадовалась.

«Вот кто будет ловить рыбу, разжигать очаг и собирать для меня мох в болотных топях», — подумала она, быстро протянула руку и коснулась короля пестрым пером птицы Кху-Кху.

Освальд словно к месту прирос. Не поймет: кто он? как здесь оказался?

«Чего стоишь, как кадушка? — говорит ему Лоухи. — Или не видишь, что в избенке не топлено?»

Ничего не сказал Освальд, пожал плечами и пошел за хворостом…

— Эх, я бы показал этой старухе! — воскликнул Никита. — Я бы ее — знаешь как? По уху!

— Ну-ну, — сказал попугай. — Слушай.

КАК ОСВАЛЬД ЖИЛ У СТАРОЙ ЛОУХИ

— Когда Лоухи коснулась Освальда пестрым пером, он позабыл Лапландию, позабыл трусливых воевод, позабыл свой сосновый терем, рябину у плетня, березовую рощу и ручеек. Теперь он собирал мох в болотных топях, ходил за водой на речку и за хворостом в лес, приглядывал за очагом. Нелегко ему было, но он не помнил, что когда-то был королем, и потому не жаловался. Старуха научила его плести сети из крепких льняных ниток, и Освальд принялся ловить на озере рыбу. Так прошло шесть лет. Освальд стал похож на простого лапландца: его лицо обветрилось и заросло светлой бородой, руки огрубели. Его одежда из цветного сукна истрепалась, и он почти каждый вечер чинил ее при лучине. Лоухи изо дня вдень попрекала его и бранила, но Освальд помалкивал — он не помнил, что когда-то был королем. А однажды старуха сказала ему:

«Ну, богатырь, седьмой год на исходе. Ты славно работал, а теперь и я потружусь: исполню, о чем ни попросишь».

Задумался Освальд.

«Не помню, кто я, — говорит, — не помню, откуда. Помню только, что всегда мечтал петь и играть на кантеле. Я хочу играть так, чтобы ветер и снег повиновались мне; чтобы эхо разносилось по можжевеловым пустошам; чтобы люди смеялись и плакали по моему желанию».

Усмехнулась Лоухи:

«Заезжал сюда когда-то один богатырь, тоже об этом просил… Только уж очень много ты хочешь за такую безделицу, как семилетняя работа на старую Лоухи!»

«Может, тебе еще что нужно?» — спрашивает Освальд.

«А вот что нужно, — отвечает Лоухи. — Видел ты в лесу старый колодец? Знай, богатырь: колодец этот не простой, на дне его сидит ведьма Йоуке. Зубы у нее железные, брюхо — ненасытное. Видишь, сколько тут черепов в ограде? Если бы не я, она бы уже всех людей переела!.. По уговору, раз в двенадцать лет я кормлю Йоуке человечиной. Ты теперь поймай какого-нибудь пастуха и в колодец брось… Вижу, не по душе тебе эта работа, а что поделаешь? Если Йоуке не отведает сегодня человечьего мяса, то снова выберется из колодца и будет таскать людей из деревень, как лиса — цыплят».

Ничего не ответил Освальд старухе. Идет по лесу и думает: «Никого-то у меня на земле нет, сам не знаю, кто я и откуда. Чем пастушка губить, лучше самому смерть принять».

Вот и колодец. Оглянулся Освальд последний раз на белый свет, вздохнул, перегнулся через сруб и прямо в черноту бросился…

— Ой, — сказал Никита.

— Да, — сказал попугай.

ЧТО БЫЛО НА ДНЕ КОЛОДЦА

— Долго летел Освальд, а дна все не было.

«Ничего не пойму,— думает король. — То ли я еще лечу, то ли уже лежу?»

Пощупал рукой — под ним струганые доски. Сел Освальд, огляделся… Что за чудеса? Снова он в избе у Луохи!

А старуха тут как тут, и смеется так, что костяные фигурки на ее одежде друг о друга стучат.

«Неужто, — говорит, — вместо маленького пастушка сам богатырь Освальд к ведьме на обед пожаловал?!»

Встал Освальд, отряхнулся.

«Ловко, — говорит, — провела ты меня с этим колодцем! То-то ты всегда так скоро домой добиралась!»

А Лоухи протягивает ему старое березовое кантеле.

«На этих гусельках, — говорит, — когда-то богатырь Вяйнямейнен играл. Много было охотников заполучить их, да я всех отвадила… Тебе их дарю, потому что ты из-за других людей готов был собой ведьму накормить».

Тронул Освальд струны кантеле, нежно запели струны, й вспомнил Освальд, что когда-то он был королем, вспомнил сосновый терем, рябину у плетня, березовую рощу и ручеек… Даже в глазах защипало.

«Поторопись, король, — говорит ему Лоухи. — Хозяин Похъёлы задумал погубить твою страну, окутал ее злыми чарами! В Лапландию не пришла зима: нет снега на полях, нет в лесах, нет в низинах, нет на высотах. Только ветер гуляет над черной землей».

Сжалось сердце у Освальда. «Что, если не выпадет снег? — думает. — Весной талая вода не напоит поля, не взойдет на них рожь… Не зазеленеют березки, не вырастут травы… Перемрут быки и коровы, будут люди пухнуть с голоду, будут печь пироги из коры, варить детям похлебку из кожаных ремней!»

— Вот это да, — выдохнул Никита. — Кажется, злой колдун не только Лапландию заколдовал, но и нашу Москву. Ну, рассказывай дальше! Освальд вернулся в свою Лапландию?

— Вернулся. А дело было так…

КАК ОСВАЛЬД ВЕРНУЛСЯ В ЛАПЛАНДИЮ

— Идет Освальд к своему терему, и люди перед ним расступаются. Во дворах собаки лают. А возле терема воины колдуна стоят — с копьями наготове.

«Это же наш несчастный король! — говорят в народе. — Надо же, как он худой и грязный!»

«А что с его штанами из цветного сукна? Все в заплатах!»

«Но как он осмелился вернуться в Лапландию?»

«Лучше бы и не возвращался! Что толку? Другой теперь у нас король — хозяин Похъёлы. Скоро всех уморит голодом злой колдун!»

«Тише, тише! Здесь кругом его слуги!»

«А посмотрите-ка, что он держит в руках! Безумец! Он так ничему и не научился, умеет только тренькать на своем никчемном кантеле!»

Ударил Освальд по струнам — забили хвостами собаки. Ударил другой раз — примолкли люди. Ударил третий — замерли, как истуканы, воины колдуна.

Окружили Освальда лапландцы: тут и юноши, и старики, и дети, и те, кто достиг середины жизни. Кто на короля глядит, кто себе под ноги, а слово сказать никто не решается. Вышла тут из толпы светловолосая девушка — Айно, дочь воеводы. Поклонилась Освальду и говорит:

«Вот ты и вернулся, король Лапландии! Но не медли, играй же, Освальд! Играй теперь в полную силу, пой в полный голос! Без твоих песен солнце соскучилось, светлый месяц стосковался!»

Улыбнулся Освальд, зазвенело его березовое кантеле. Запел король боевую песню, что в древние времена пели лапландцы перед битвами. Услышал песню медведь и встал на задние лапы; услышали песню лебеди и раздумали улетать, белым клином повернули назад; услышал песню хозяин земных вод Ахто и стал подниматься из морской пучины; услышал песню хозяин Похъёлы и затворился на все засовы.

Попятились воины колдуна. Хотят мечами взмахнуть — и не могут, хотят копья метнуть — руки не поднимаются. Летит песня, и будто ветром уносит их злобу. Быстрее побежали по струнам натруженные пальцы, громче запел Освальд. Дрогнули затворы, зашатались кованые двери, заметался по терему хозяин Похъёлы. Ступил Освальд на крыльцо, и опустился перед ним порог, поднялась выше притолока. Задрожали от его голоса сосновые стены, запел потолок, весело зазвенела крыша, даже ставни захлопали, перекликаясь. Взмахнул хозяин Похъёлы колдовским посохом — и вдруг обратился в ворона. Вылетел ворон в печную трубу, только его и видели…

Ударил Освальд по струнам — повеяло морозцем. Ударил другой раз — закружились в небе снежинки. Ударил третий — посыпались на землю белые хлопья. Заяц от радости запрыгал поделкой, а медведь зевнул и полез в свою берлогу. Вот уже появился на озере ледок, засверкал на ветках иней, покрылись снегом поляны и холмы, низины и крутые горки…

Освальд играет на кантеле, и метет по земле поземка, заметает рытвины и впадины, лечит раны, оставленные злым колдуном. Запоют печально струны кантеле — и мужчины склоняют головы, и женщины утирают слезы. Радостно зазвенят струны кантеле, и юноши пускаются в пляс, и девушки кружатся в танце, так что развеваются на ветру их цветные платки, а ноги стариков сами начинают притоптывать, а рукавицы — прихлопывать…

Освальд играет на кантеле, и не сводит с него глаз красавица Айно. Румянцем горят ее щеки, блестят глаза, светлые, как морская пена. Скоро, скоро полетят в воду ячменные зерна и головки хмеля, забродит в котле легкое свадебное пиво! Золотой струей плеснет из котла игривая брага!..

Освальд играет на кантеле, и летит его голос за речные пороги, разносится эхом по можжевеловым пустошам. Вот уже дети лепят снежную бабу, играют в снежки, тащат из дома санки… По всей Лапландии раздаются их звонкие голоса:

«Снежный король вернулся!»

«Да здравствует Освальд!»

«Да здравствует Снежный король!»

Некоторое время Никита сидел не шевелясь, потом подбежал к окошку и распахнул его.

— Ну-у, — разочарованно протянул он. — А мне-то показалось…

Никита молча закрыл окно, разделся до нижней рубашки из льняного полотна и сложил одежду на сундук. Потом быстро прошептал перед иконой молитву и нырнул в кровать.

— Знаешь, попугай, а я все-таки буду петь, — сонно сказал он и натянул до подбородка одеяло.

— И правильно, — сказал попугай и, похлопав белыми крыльями, погасил свечу.

 

Наутро, когда Никита проснулся, попугай по-прежнему сидел на подоконнике. Мальчик сразу заметил, что Какадук распушил хвост (попугай делал это редко, когда был очень доволен собой), и что оранжевый хохолок на его голове стоит как-то особенно торжественно.

— Одевайся скорей, — загадочно сказал попугай.

Никита натянул чулки, теплые суконные штаны, длинную верхнюю рубашку из красного шелка, а поверх рубашки — изразцовые печи остыли, и в доме было уже прохладно — узкий бархатный кафтанчик с длинными рукавами.

— Ну, чего?

Попугай толкнул клювом раму, и окошко распахнулось.

— Смотри, — сказал Какадук.

Никита выглянул в окно. Еще вчера повсюду, где не был положен деревянный настил (а таких улиц тогда было гораздо больше, чем с настилом), была черная земля, голая, давленная-передавленная сапогами и колесами телег. Теперь же все стало белым-бело, только под Никитиным окном виднелась путаная цепочка следов какой-то ранней собаки. Снег покрывал отлогий берег Москвы-реки; снег лежал на воротах Китай-города и на двурогих зубцах Кремля; снег лежал на деревьях в усадьбах, на крышах домов, теремов и лавок; на тесовых кровлях, на резных коньках, на косых скатах сеней; на множестве раззолоченных крестов, на маковках церквей — посеребренных, лазурных, испещренных звездами и золотых, вплоть до самой высокой маковки колокольни Ивана Великого…

— О! — воскликнул Никита.

— Вот видишь, — сказал попугай. — Пока ты спал, Снежный король Освальд играл на своем кантеле.




Дмитрий Орехов
Художник Ольга Граблевская
Страничка автора Страничка художника






© 2001 - 2017