Костер
Архив новостей | Петербург | Поэзия | Сочинения | История | Биографии| Природа | Сказки | Юмор | Кино | Мода
Rambler's Top100
Сентябрь 2006 года

Содержание

Академия художеств журнала Костер

Рассказ

Аптека для души

Стихи

Зеленые страницы



Александр Етоев. Ходили мы походами. Главы из повести

Странный Васильков человек. Умный, но очень странный. Левый тапок у Василькова лохматый, грустный, весь какой-то больной; правый — тот вполне ничего, вполне новый, только уж очень грязный. Может, Васильков, он левша? В смысле, на толчковую ногу. Бывает, он такое вдруг выдаст, что буквально хоть стой, хоть падай.

Одно слово — изобретатель.

Вот и сейчас — сплюнул с губы травинку и говорит:

— Пор-р-шень, пар-р и впер-ред.

— Пар? Это еще зачем? А поршень? — спросили мы с Валькой одновременно.

— Эффект присутствия! — Васильков поднял к небу палец.

— Чего-чего? — Я не понял.

— Армия невидимок.

Я посмотрел на Вальку. Валька посмотрел на меня. Потом мы оба посмотрели на Василькова. Васильков молчал.

— Ясно, — сказал Валька с унылым вздохом. — Ладно, Васильков, мы пойдем. Как-нибудь и без поршня справимся.

— Ага, — сказал я и отправился вслед за Валькой к калитке.— Без поршня оно как-то привычнее.

— КПД — четыре процента, — задумчиво сказал Васильков, что-то быстро царапая на земле веточкой. — А если отказаться от пара…

Калитка скрипнула и закрылась. Мы медленно побрели вдоль забора. Из проулка выглянула чья-то непонятная голова, сверкнула на нас глазами и вмиг исчезла. Валька вынул из кармана рогатку и побежал вперед. В проулке уже никакой головы не было. Валька выстрелил наугад по хилым зарослям купыря, шуганул бабукинских кур и погрозил в сторону леса, в который упирался проулок.

В лесу что-то громко ухнуло, над острыми верхушками елок поднялся клубок ворон и рассыпался чернильными кляксами.

— Видел? — сказал мне Валька, тыча пальцем в шевелящийся лес.

— Да уж, — подтвердил я на всякий случай, хотя ничего особенного не видел. Елки, ободранные коровами сосенки, на опушке — рыжий стожок.

— Не нравится мне все это, ой не нравится.

— Да уж, — повторил я. — Может, в шашки пойдем играть?

— В шашки? — Валька посмотрел на меня, словно разглядывал под микроскопом микроба — Поздно, Галочкин, отменяются шашки.

Я хотел спросить, почему, повернул голову к лесу и замер, пораженный необычайным зрелищем.

Рыжий стожок, до того мирно дремавший под теплым июльским солнышком, скособочился, потом выровнялся, снова перекосился, уже на другой бок, и вразвалочку двинулся в нашу сторону.

Лес притих, мы тоже притихли, в четыре глаза уставившись на это загадочное явление.

Стожок двигался поначалу медленно — медленно одолел высохшую канаву, медленно вплыл в проулок и, видно, выбравшись на твердую почву, рысцой припустил к нам.

Первым пришел в себя Валька.

— Сматываемся, — скомандовал он, и мы дунули что есть сил по проулку.

Но не успели мы пробежать и трех метров, как проулок со стороны Стрелкиной улицы перекрыла мычащая парнокопытная армия. Возглавлял ее бык Петлюра, угрюмый тупорылый злодей с черной меткой на низком лбу и сточенными в боях рогами.

Справа протянулся большой забор, за которым жил злобный пенсионер Епифакин. Он держал за забором пчел и торговал на базаре медом.

Слева тоже был высокий забор, за которым вел хозяйство пенсионер Бабукин. Бабукин пчел не держал, зато держал матерого волкодава Вальтера.

Стожок был уже близко; он двигался коварными петлями, и неизвестно, что было у него на уме.

Мы стояли ни живы ни мертвы между молотом петлюровской армии и наковальней таинственного стожка. Стояли и не знали, что делать.

Зато знал, что делать, Петлюра. Он издал скрежещущий звук, что-то среднее между визгом мотопилы, вгрызающейся в столетний ствол, и рокотом усталого трактора. Потом копнул копытами землю и бросился по проулку в атаку.

Со страху Валька дернулся влево, к глухому бабукинскому забору, я со страху отскочил вправо — к епифакинскому. Бык пронесся, как паровоз, между нами и на полной курьерской скорости налетел на живой стожок.

Дальше произошло вот что. Стожок подпрыгнул, будто ужаленный, разбрасывая вокруг себя золотистые клочья сена. Затем распался на части, и из него, дико вопя, вывалились две мальчишеские фигуры. Пригнув головы и размахивая руками, они рванули в сторону леса.

Мы смотрели на их сумасшедший бег и потихоньку приходили в себя. Бык Петлюра громко жевал, слизывая розовым языком прилипшее к губам сено. Его рогатая армия дружно подъедала трофеи.

Бочком-бочком, вдоль забора, я выбрался на Стрелкину улицу. Валька на другой стороне проулка в точности повторил мой маневр, и уже через пять минут мы сидели у меня во дворе, разглядывая с хмурыми лицами дырочки на наших сандалиях.

— Думай, — сказал мне Валька. Я наморщил лоб и стал думать.

— Ну? — спросил Валька через минуту.

— Может, Бунчикова попросим? Бунчиков парень сильный. Или Веника?

— Веник мою ласту утопил прошлым летом. А у Бунчикова сестра придурочная. Первый класс — а все в сказки верит. Еще думай.

— Расстрелять их из катапульты. Всю кудыкинскую компанию. Набрать коровьих лепешек и расстрелять.

— Ты, Галочкин, прямо второй Васильков. «Поршень, пар и вперед». А где ты, интересно, возьмешь эту самую катапульту?

— Катапульту-то? Да в лесу. Там их полный лес, катапульт. Нагибаешь елку, насаживаешь на верхушку снаряд, елку отпускаешь и — вж-и-ить!

Валька почесал в голове.

— А что, идея хорошая. Только какой осел будет стоять и ждать, пока в него попадет коровья лепешка?

— Ну, — соображал я на ходу, — сперва пристреляемся. Определим зону обстрела. А потом воткнем там какую-нибудь палку с запиской. «Не копай — убьет!» Ты же знаешь кудыкинских, раз написано «не копать» — обязательно весь лес перероют.

— Нет, — сказал Валька хмуро. — Не пойдет. Их сколько? А нас? Ты да я, ну еще Петухова уговорим. Это от силы по паре выстрелов с человека.

— Василькова можно.

— Васильков слишком умный, вроде тебя. КПД — четыре процента. Ему только велосипеды изобретать.

Я хихикнул, вспомнив васильковский велосипед. Вернее, идею велосипеда, с которой наш поселковый гений носился все прошлогоднее лето. Идея была такая: если заднее колесо сделать очень большим, а переднее — очень маленьким, то педалей вовсе не будет нужно. Велосипед тогда едет сам, как бы всегда под горку.

Из-за дома выплыло облако, похожее на слона.

— Слоновья яма, — сказал я на всякий случай. — Знаешь, как в Африке охотятся на слонов? На тропе вырывают большую яму, сверху кладут тонкие жердочки, на них — ветки, землю, траву, всякие там цветочки. Слон идет, ни о чем не думает…

— А где мы возьмем слона? — спросил Валька. Я растерялся:

— Какого слона?

— Да, Галочкин, думать — это тебе не в шашки играть. — Валька встал, сорвал сдерева зеленую сливу, надкусил, сморщился и запустил ее в смородинные кусты.

— Ой! — сказали в кустах.

Я вздрогнул. Валька нахмурился.

— Интересно, кто это там за нами шпионит? — страшным голосом спросил он.

— Это я, — ответили из кустов. — Я тут просто сижу.

Переступая грядки, мы подошли к смородине. За кустами на корточках сидела Любка, придурочная бунчиковская сестра.

— Тебя кто просил за нами шпионить?

Любка хлюпнула веснушчатым носом, глаза ее были мокрые.

— У нас пугало с огорода сбежало. Всю клубнику съело, все огурцы потоптало, а Борька говорит — это я. А это не я, это пугало. Оно с огорода сбежало, всю клубнику съело, все огурцы потоптало, а Борька…

— Про Борьку мы уже слышали, — сказал Валька. — Говори, зачем нас подслушивала! Тебя Кудыкин к нам подослал?

— Я только про слона вас подслушивала, а до этого я не подслушивала. У нас пугало с огорода сбежало…

— Ладно. — Валька махнул рукой. Толку от этой Любки не было никакого.

Любка вытерла кулаком глаза.

— Оно еще записку оставило. Вот. — Она вынула из кармашка смятый листок бумаги.

Валька взял у нее записку, разгладил и стал читать.

— Пугало, говоришь? — задумчиво сказал он и передал мне записку.

«Кто не с нами, тот против нас», — крупными кудыкинскими каракулями написано было в ней.

— И куда же оно сбежало?

— В лес. Куда ему еще бежать, как не в лес? Валька посмотрел на меня и покрутил у виска пальцем.

Я пожал плечами. Любку мне было жалко.

— Вернется твое пугало, — сказал я. — Иди домой, скажи Борьке, что он нам нужен по очень важному делу.

— Это про слона?

— Какого еще слона? — спросил Валька.

— Ну, такого… который в Африке.

Борька Бунчиков прочитал записку, хмыкнул и сказал бодрым голосом:

— Вот гады! Ладно, ребята, сейчас мне некогда. Ко мне Пашка на выходные приехал. Мы с ним лодку резиновую заклеиваем. Восемь дырок уже заклеили, осталось еще четыре. На Язевку хотим съездить, за окунями.

— Что ж, счастливой рыбалки, — сказал Валька ледяным тоном.

На улице послышались шум, топот и какое-то механическое пощелкиванье.

— Ребята! Галочкин! Кулебякин! — раздался знакомый голос.

Обогнув дом, мы подбежали к калитке. За воротами стоял Васильков, и лицо его сияло, как самовар. Рядом с ним громоздилась странного вида конструкция; к раме от раскладушки были приделаны четыре велосипедных обода, скрепленные попарно осями. Из осей торчали штырьки, а на конце каждого такого штырька было насажено что-то вроде колодки, на которой сапожники подбивают обувь. Но не это удивило нас больше всего, а то, что на каждую из колодок — насчитали мы их не меньше десятка — были аккуратно надеты, зашнурованы и завязаны бантиком где ботинок, где дырявая кеда, где просто спортивный тапочек. Колеса тоже не остались разутыми. На них сидели несколько огромных калош, насаженных наружу подошвами.

— Вот, — гордо сообщил Васильков, показывая на свое детище. Потом помялся и виновато добавил: — От пара пока пришлось отказаться. Ну, ничего, — он снова заулыбался, — в другой раз будут и пар, и поршень. Есть у меня в запасе одна идея…

Валька обошел васильковское чудо техники и подергал за одну из калош:

— И далеко ты на своей раскладушке собрался ехать?

— Дело не в расстоянии, — хитрым голосом сказал Васильков. — Главное здесь — эффект присутствия. Вот. — Он показал на пыльную полосу улицы. — Правда, здорово?

Улица пестрела следами. Казалось, по ней протопала целая небольшая армия.

— Армия невидимок, — довольно хохотнул Васильков. — Следов много, а людей — никого. У меня эта машина уже неделю в сарае стоит. Я все думал приделать паровой двигатель, но больно уж с ним много хлопот.

Борька Бунчиков с задумчивым видом разглядывал одну из подошв. Затем с таким же задумчивым видом посмотрел в лицо Василькову.

— Это же тот самый ботинок, который у Епифакина в бане сперли. Я его по рубчикам помню.

Валька тоже пригляделся к ботинку:

— Нет, это не Епифакина. У Епифакина сперли левый, а этот правый.

— Левый, правый — какая разница? — сказал я. — Епифакин разбираться не будет. Шарахнет ломом, и всем твоим невидимкам крышка.

— Я пошел, — сказал Борька Бунчиков, — мне надо лодку клеить.

— Мальчики! — Мелко топая и шмыгая облупленным носом, к нам бежала Борькина сестра Любка. — На водоеме Петухов тонет! У него бревно от берега унесло!

Над камышами стрекотали стрекозы и загадочно гудели шмели. Тихо светило солнце, вода была золотая и сонная, и у берега в золотой воде плавали золотые рыбки.

Водоем наш — круглый, как блин; берега словно обведены по циркулю; ближний берег порос травой, а на дальнем, за невысоким обрывом, стеной вырастает лес.

— Вон он, — крикнула Любка, будто бы мы сами не видели.

На воде, почти на самой середке, медленно качалось бревно, а на бревне, вцепившись в него руками, медленно тонул Петухов.

Тонул Петухов молча и, наверно, уже давно.

Увидев нашу компанию, он раскрыл было рот для крика, но тут бревно резко дернулось в сторону лесистого берега.

Петухов только тихо ойкнул и вцепился в него покрепче.

— Такая дылда, а до сих пор плавать не научился, — сказала Любка.

— Петухов, — крикнул Борька Бунчиков. — Ты ногами, ногами работай! Подгребай в нашу сторону!

— Непонятно, — Валька задумался. — Ветра нет, течения нет, как же это его угораздило?

— Оттолкнулся и поплыл по инерции, чего уж тут непонятного, — сказал Борька Бунчиков.

— По инерции? Может, и по инерции, — сказал Валька. — Только на фига ему это нужно? Себя, что ли, решил испытать? Нет, все равно непонятно.

— Надо Петухова спасать. — Я решительно сбросил в траву сандалии.

Тут сзади загрохотало васильковское чудо техники. Припозднившийся по причине сильно пересеченной местности, изобретатель вытер со лба испарину и с ходу включился в спасательные работы.

Из подсумка, прилаженного к задку машины, он вынул моток веревки, нашел в траве обломок сухой доски, привязал веревку к доске и пустил свой утлый кораблик по воде в сторону Петухова.

— Жаль, времени мало, — сказал Васильков, наматывая себе на запястье свободный конец веревки, — а то бы я еще винт поставил, для скорости. Ничего, в следующий раз будет тонуть — поставлю.

— Эй, там, на бревне! — крикнул я, вдевая ноги в сандалии. — Принимай конец!

— Остальные гонят волну, — скомандовал Васильков, и мы принялись швырять в воду ветки, камешки и комья прибрежной тины.

Спасательная деревяшка с веревкой нехотя плыла к утопающему.

Петухов сидел на бревне, уныло опустив голову. Похоже, собственное спасение его нисколько не интересовало.

— Цепляй! — крикнул Васильков Петухову, когда плотик был совсем близко.

Но Петухов повел себя странно. Вместо того чтобы схватить спасательную веревку, он судорожно вцепился в бревно. И только он это сделал, как бревно с предательской ловкостью сделало рывок по воде, проплыло несколько метров и замерло, легонько покачиваясь.

— Живое, — тихо ахнула Любка. Губы ее тряслись от страха. Она набрала полный рот воздуха, зажмурилась и крикнула: — Крокодил!

— Спятила? — сказал Валька. — Какие здесь крокодилы? —Но уверенности в его словах не было.

— Петухов! — крикнул я утопающему. — Давай кончай свои штучки! Ты спасаться собираешься или нет?

Петухов приподнял голову, скосил взгляд в сторону леса и с отчаянной решимостью закричал:

— Да не могу я, понимаете? Не могу! Привязанный я, они ж, гады, меня за веревку тащат!

От другого берега по воде протянулась узенькая дорожка. Бревно ожило; Петухов сжался; Любка выпучила глаза; в глазах Вальки прыгали злые чертики; Васильков сматывал непригодившуюся веревку; Борька Бунчиков с хмурым видом плевал в золотую воду.

Бревно с утопающим Петуховым уплывало к противоположному берегу. Там, уже не скрываясь, стояла вся кудыкинская компания. Лыков и Короедов-младший, похохатывая, тянули веревку. Жмаев, Бородавкин и Коклюшев скалились нечищеными зубами. Сам Кудыкин стоял на камушке, скрестив по-наполеоновски руки.

Подтянув бревно к берегу, кудыкинцы схватили ватного Петухова и, подталкивая беднягу в спину, погнали в глубину леса. Петухов не сопротивлялся.

— Так мы будем поступать с каждым, кто слишком много о себе воображает, — громко, на весь водоем, заявил Кудыкин и вразвалочку отправился следом.

Мы стояли, как замороженные. И все вокруг сделалось неживым и тусклым: солнце, небо, лес на том берегу, сонные пятнышки облаков. Обидно, когда прямо у тебя на глазах творится такое наглое беззаконие, а ты стоишь, как дурак, и не можешь ничего сделать.

— Мальчики, — сказала вдруг Любка, — почему вы их так боитесь?

Мы опешили. Действительно, почему?

— Вот еще, — сказал Валька, — было б кого бояться. Да я этого Кудыкина одной левой.

— Кудыкин хитрый, — сказал Борька Бунчиков. — У него в лесу штаб. Возле старого аэродрома, в ангаре.

— Знаем мы их штаб, — усмехнулся Валька. — Песочница для детского сада. Там только в куличики играть.

— Хороши куличики, — сказал я. — У Бунчикова весь огород вытоптали, даже пугало и то сперли. И Петухова в плен взяли.

— Пугало — это да, пугало жалко, — вздохнул Бунчиков. — Я же только позавчера капитанский китель у деда выпросил. Почти новый, всего лет двадцать в сундуке пролежал. Красивое было пугало.

— Красивое, — подтвердила Любка. — Борька ему свою шапку-ушанку без одного уха отдал, и бабушкины очки без стекол, и папин галстук. И в прятки оно со мной на огороде играло — я за грядку спрячусь, а оно водит. — Любка села на корточки и прикрыла глаза ладошкой. — Вот так.

— Ладно вам, подумаешь — пугало, — сказал я. — Надо о Петухове думать. А если они его будут пытать?

— В Африке пленных в муравейник сажают, — задумчиво сказал Валька. — За час от человека остается один скелет.

Услышав про скелет, Любка заплакала.

— Ты чего? — спросил ее Валька.

— Ничего, — сказала Любка сквозь слезы и заплакала еще пуще.

— Влюбилась, — объяснил Борька. — Она в этого Петухова еще прошлым летом влюбилась.

— Сам ты в Верку Яблокину влюбился, — сказала Любка, вытирая глаза передником. — А я — я ничего, это мне человека жалко.

— Да хватит вам: влюбился, влюбилась. От этих ваших влюбленностей Петухову ни жарко ни холодно. — Я задумчиво посмотрел на Борьку. — Бунчиков, ты говорил, к тебе друг какой-то приехал?

— Да, Пашка. Мы с ним лодку собирались заклеивать.

Я кивнул.

— Ведь этого твоего Пашку никто в поселке не знает, так?

— Так, — кивнул в ответ Бунчиков.

— А что, если этого твоего Пашку послать на разведку в лес? Вроде как по грибы?

— Как это по грибы? А лодку кто будет клеить?

— Слушай, Бунчиков, тебе что важнее — какая-то дырявая лодка или жизнь человека? — пришел мне на помощь Валька. — Галочкин правильно говорит. Пашка здесь человек новый, кудыкинские его не знают. Пашка твой походит по лесу, выяснит, что и как, а потом придет и все нам расскажет.

— Ну, Боречка, ну, пожалуйста, — плаксивым голосом ныла Любка.

— Хорошо, пойду скажу Пашке. Он сделает, он такой. Заодно, может, пугало где в лесу встретит. Китель-то почти новый, всего лет двадцать в сундуке пролежал.

Борькин Пашка с виду был костлявый и хилый. Из-под майки у него выпирали лопатки, и во рту не хватало двух передних зубов. Борька объяснил ему ситуацию, выдал из кладовки самую большую корзину, и мы отправили Пашку в лес.

Прошел час, прошло два, а Борькиного друга все не было.

Мы сидели у Бунчиковых на крыльце и от скуки играли в ножички. Валька встал и посмотрел на низкое солнце.

— В болото, что ли, провалился твой Пашка? Или назад дорогу забыл? Так, — решительно сказал Валька. — Кто не трус, два шага вперед!

Первой шагнула Любка. Я и Борька скосили друг на друга глаза и шагнули тоже.

— Ты, Любка, — маленькая, — сказал Валька, — ты остаешься здесь, на дворе, на случай, если Пашка придет без нас. Доложишь ему обстановку. И вообще&helli; — Валька насупился. — Вдруг твой брат не вернется, кто тогда будет заботиться о родителях?


Мы шли гуськом по мягкой лесной дорожке, принюхиваясь к горьковатому ветерку. Под ногами хрустели веточки и сновали умные муравьи. Лес был добрый, еще не темный, но солнце уже катилось вниз, золотя пахучие сосны и протянутую между ветками паутину. До просеки мы дошли, не скрываясь. За просекой начиналась чаща.

Валька, человек опытный, приложил палец к губам и первым нырнул в осинник. Мы шагнули за ним. До старого лесного аэродрома ходу было полчаса с хвостиком — если двигаться быстрым шагом и напрямую по боковой просеке. Но просека — место открытое, наверняка там выставлены кудыкинские посты. Поэтому, чтобы не рисковать, мы решили пересечь чащу и выйти во вражеские тылы со стороны Ковалкиного болота.

О болоте ходила дурная слава; говорили, что во время войны там сбили немецкий юнкере, и старушки, собиравшие клюкву, слышали иногда, как в болоте кто-то тихо ругается по-немецки. Но мы-то знали, что все это сказки. Не может человек, даже немец, столько лет провести в болоте.

Чащей идти было жутковато и трудно. То и дело попадались вывороченные с корнем стволы, под корнями темнели ямы, из ям, из маслянистой воды, торчали чьи-то обглоданные скелеты и провожали нас нехорошим взглядом. Может, это и были те самые утопленники-фашисты, расселившиеся по всему лесу?

— Ой! — сказал Борька Бунчиков и застыл на месте как вкопанный.

Я с ходу налетел на него, Борька не удержался, и мы оба навалились на Вальку, который шел впереди. Должно быть, Валька подумал, что это кудыкинс-кая компания нанесла ему удар в спину. Он сделал боевой кувырок, быстренько откатился в сторону и спрятался за трухлявым пнем. Я поднялся, помог подняться завязшему во мху Борьке и тупо уставился на него.

— Ты чего? — спросил я, стряхивая с себя иголки. Борька меня не слышал. Зрачки его превратились в точечки, затем сделались огромными, словно луны, а сам он весь съежился и усох, как маленький лесной человечек.

— Там, — сказал Борька Бунчиков.

Я повернул голову, проследил, куда смотрит Борька, и челюсть моя отвисла. В мохнатой тени под елками сидел на корточках человек.

— Здрасьте, — брякнул я наугад первое, что пришло в голову.

Человек сидел неподвижно и на «здрасьте» ничего не ответил. Странный это был человек: лицо — синее, сам — зеленый, на голове не то красная шапочка, не то сушеный гриб мухомор.

Из-за пня показался Валька. В руках он держал рогатину — тяжеленную корявую дуру, оружие первобытной пехоты.

— Валька, ты что-нибудь по-немецки знаешь? — вполголоса спросил я.

Валька обалдело посмотрел на меня.

— Хенде хох, — сказал Борька Бунчиков.

— Ребята, вы что? — подозрительно спросил Валька. — Какие немцы? Какой еще «хенде хох»?

— Такие, — сказал Борька Бунчиков. — Которые в болоте сидят. Вон, видишь, под елкой?

Валька хмуро взглянул на Борьку, перевел взгляд на елку и равнодушно пожал плечами.

— Тоже мне, нашли немца. Это Вязников, дядя Леша, он за станцией, в Ершово живет.

— А почему он такой зеленый? И молчит? — спросил Борька Бунчиков. — И зачем у него на голове мухомор?

— А может, дядю Лешу… того? — Я провел ладонью по горлу.

Борька Бунчиков вжался в сосенку и на зубах сыграл похоронный марш. Валька строго посмотрел на меня.

— Говори, да не заговаривайся — «того»… — Он покрепче перехватил рогатину и зыркнул глазами по сторонам. — Дядя Леша, — хрипло прошептал он.

Дядя Леша молчал.

— Ты проверь, — сказал я, — ткни рогатиной. Если дядя Леша проснется, значит, живой.

Лицо Вальки сделалось бледным. Борька Бунчиков, тот вообще одеревенел.

Валька медленно, осторожно сделал шаг в сторону елок, протянул свою рогатую дуру и тут же ее отдернул.

Дядя Леша пошевелился. Потом снял с себя мухомор.

— Спугнули, — сказал дядя Леша и запустил мухомором в Вальку.

Тот поймал гриб на рогатину.

— Месяц ее ловлю! — Дядя Леша поднялся с корточек, поскреб на подбородке щетину и в сердцах сплюнул. — Не вовремя вы, ребята! Мухомория Регия. Мечта моей жизни. А тут приходите вы, ворочаете своей дубиной, орете. А она — существо нежное, ласково с нею надо, беззлобно. Она ж чувствует, кто как к ней относится, она ж — бабочка, на любого не сядет.

Я и Валька переглянулись. Борька Бунчиков отлепился от своей сосенки и похрустывал затекшими пальцами. У него наконец прорезался голос:

— Дядя Леша, вы не переживайте. Завтра мы вам этих бабочек целый мешок наловим.

— Это не просто бабочка. — Дядя Леша покачал головой. — Это очень редкая бабочка, она водится только в нашем лесу, на нашей заболоченной почве, да еще у восточного побережья Африки на острове Занзибар. Но там это связано с активностью занзибарского солнца, а здесь — с естественной радиоактивностью мухомора.

Дядя Леша снял с рогатины гриб, почистил его, поправил и пристроил себе на голову.

— Ладно, ребята, вы уж идите, куда идете, а я еще посижу. Вдруг вернется?

Он уселся в тени под елками, а мы на цыпочках, осторожно отправились по тропинке дальше.

В самое болото мы решили не залезать, обойти с краю; немцы — немцами, а комары — комарами, и не сказочные, а самые настоящие — красноглазые и упрямые, как вампиры.

Небо портилось, с севера набегали тучки. Лес темнел на глазах, и под ногами хлюпало.

Борька Бунчиков вздрагивал отлюбого шума. Мы с Валькой уже жалели, что взяли Борьку с собой. Так он шел, нервничал и шарахался, и добром это, понятно, не кончилось: когда проходили болото — упал в болото.

Валька, как человек бывалый, сразу понял, что кочка с выпученными глазами, это не кочка, а Борькина голова. Все остальное, включая руки и ноги, ушло в трясину.

— Помогите, — простонала Борькина голова.

— Галочкин, — сказал Валька, — давай нагибай осину. Вон ту, самую крайнюю, у которой кора в пупырышках.

Скоро несчастный Борька, весь облепленный бурой грязью, и босиком, стоял на сухом пригорке.

— Здорово! — сказал Валька, оглядывая его трясущуюся фигуру. — Знаешь, Бунчиков, пожалуй, мы тебя первого в их ангар запустим. Это называется психическая атака.

— Холодно, — сказал Борька, — я домой хочу.

— А Пашка? А Петухов? Они, думаешь, домой не хотят?

Миновав болотистую низину, мы резко забрали влево. Среди деревьев замелькали просветы, лес стал реже, до старого аэродрома было рукой подать.

— Теперь тихо. — Валька остановился. — Галочкин, ты ничего не слышишь?

— Музыка где-то играет. Кажется, балалайка.

— Вот и я думаю, откуда здесь в лесу балалайка? Может, радио?

По краю аэродром порос дремучим малинником, колким, как колючая проволока.

Я шел рядом с Борькой Бунчиковым. После болота вид у Борьки был внушительный и опасный. Бурая корка грязи, в трещинах, как панцирь у черепахи, покрывала его по шею. Не знай я, что рядом Борька, точно принял бы это пугало за вылезшего из земли мертвеца.

Песня балалайки сделалась громче, к ней добавились неясные голоса. Валька шел, принюхиваясь, прислушиваясь и поглядывая на открытое поле, бывшее когда-то аэродромом. Внезапно он остановился, сделал нам знак рукой и показал вперед.

Солнце висело низко, срезая верхушки сосен по другую сторону аэродрома. Само поле поросло пожухшей травой, кипреем и одуванчиками, уже готовящимися спрятаться на ночь. А ближе к лесу, по нашу сторону, рядом с кучей тлеющих угольков на траве стоял самолет. Мы застыли, пораскрывав рты, и смотрели на эту удивительную картину.

Самолет был настоящий — с крыльями, с широким пропеллером, с малиновыми пятнами солнца на квадратных стеклах кабины. Мы стояли и понять не могли, откуда здесь быть настоящему самолету.

— Бомбардировщик, — голосом знатока сказал Борька Бунчиков.

— Сам ты — бомбардировщик, — осадил его Валька. — Обыкновенный кукурузник, АН-2. Гражданская сельхозавиация. Только что этот самолет здесь делает? Тем более, рядом с их штабом?

— Может, вынужденная посадка? — предположил я. — Бензин кончился или мотор отказал?

— Странно, — помрачнел Валька.

— А может, сбили? — сказал Борька Бунчиков. Мы тупо уставились на него.

— Ладно. — Валька покачал головой. — Подумаешь, кукурузник. Раз пришли, отступать поздно.

Он прищурился и стал вглядываться в темную кромку леса.

У кучи умирающих угольков виднелась чья-то сгорбленная фигурка. Она тыкала в угли палкой, и над низким холмом костра поднимались красные искорки и серые струйки пыли.

Борька Бунчиков сделал из ладоней бинокль.

— Братцы, да это ж Пашка! — Он весело посмотрел на нас. — Па-а-шка! — заорал он на все летное поле.

Фигурка у костра вздрогнула, повернула голову в нашу сторону и застыла с открытым ртом.

Никакой это был не Пашка, это был Короедов-младший.

— Обознался, — сказал Борька Бунчиков. — А с виду — вылитый Пашка.

Так мы потеряли главное свое преимущество — внезапность.

Короедов-младший пригнулся и бочком, бочком, словно суслик, поскакал в сторону леса.

— К самолету! — прошептал Валька и первый бросился напролом через елочки, пеньки и колючки...


Внимание! Конкурс на лучшего читателя продолжается! Как всегда, повествование оборвалось в самый напряженный момент. Что будет с героями дальше? Удастся ли им взлететь, уйдя от короедовских головорезов? Смогут ли они спасти Петухова и Пашку, захваченных в плен? И какую роль в освобождении заложников предстоит сыграть злобному быку Петлюре? Попробуйте сочинить свой финал истории, а заодно написать нам о своих незабываемых летних приключениях — так, чтоб не хуже, чем у компании Галочкина получилось. Лучший читатель-сочинитель получит приз — новую книгу замечательного писателя Александра Етоева. Работы принимаются до 1 декабря 2006 г.




Александр Етоев
Художник Ш. Ворошилов
Страничка автора Страничка художника








© 2001 - 2018